Category: путешествия

Мой последний роман


Я вскользь упомянула о своем последнем романе, и читателей это заинтересовало. Ну раз вам интересно, я, пожалуй, напишу об этом. Я не люблю слово «роман», когда им обозначают не литературный жанр, а отношения между мужчиной и женщиной. В таком значении это слово мне кажется пошловатым, но для моей истории оно в самый раз. Я рассказывала, что, когда я работала в тресте «Коксохиммонтаж», мне как низкооплачиваемому работнику дали бесплатную путевку в пансионат в Красной Пахре. Это был ведомственный пансионат, я знала, что он очень хороший, потому что ведомство наше очень богатое. Трест наш был всесоюзный, и в пансионате отдыхали люди из всех республик, из всех уголков Советского Союза. Я рассказывала, как Саша Родин отвез меня в этот пансионат и уехал, когда меня уже заселили в комнату. Комната была двухместная, моя соседка была очень милая и приятная женщина. Но если бы она была не милой и не приятной, мне все равно пришлось бы с ней жить, соседку по комнате выбрать нельзя. А вот соседей в столовой выбрать можно. И это очень важно. Не все равно, с кем за одним столом будешь две недели завтракать, обедать и ужинать.

Я зашла в столовую, обвела взглядом зал и увидела за столом у окна пожилую супружескую пару с маленькой девочкой, очевидно, внучкой. Они мне понравились, показались мне своими, я подошла и спросила, могу ли я занять четвертое место. Женщина мне ответила, что место это занято. Это прозвучало как-то агрессивно, могла бы сказать с выражением сожаления в голосе, мол, рады были бы вам, но, к сожалению, место занято, но она ответила иначе. Я потом увидела, что к ним за стол села пожилая женщина со следами былой красоты и они с ней заговорили как со старой знакомой. Вероятно, они были земляки и вместе приехали. Я еще раз обвела глазами зал и за столом в центре зала увидела молодого высокого казаха с сыном – мальчиком лет десяти. Три с лишним года эвакуации я прожила в Казахстане – и с тех пор к Казахстану и казахам у меня особое отношение. Я подошла к этому столу, спросила, могу ли я сесть к ним, казах согласился. Четвертым к нам за стол никто не сел, и две недели мы завтракали, обедали и ужинали втроем – ко всеобщему удовольствию.
Collapse )

Мой друг Александр Родин. Продолжение 4.

В предыдущих постах я писала о Саше все самое хорошее, а теперь буду писать вообще всё…

Я уже писала, что Саша пошёл в армию прямо со школьной скамьи и попал на самую страшную войну — на Финскую кампанию. А теперь я хочу, чтобы вы себе это образно представили. Мальчик из интеллигентной московской семьи, к тому же еврейской, оказывается в армии среди ребят, в основном деревенских, тогда у нас сельского населения было больше, чем городского… Это люди другого воспитания, с другим жизненным опытом, с другими привычками, вообще другого образа жизни. То, что на войне есть прямая угроза жизни, это для них, также, как и для Саши, новая ситуация, но тяготы войны, труд войны, для них привычный. Они с детства привыкли к тяжёлому физическому труду и к жизни в полевых условиях. Во время сельскохозяйственных работ с ранней весны до поздней осени они жили в полеводческих бригадах, в палатках, шалашах и пр. и спали на земле. А Сашу, любящая мама до самого ухода в армию укладывала спать, целовала на ночь и подтыкала со всех сторон одеяло, чтобы мальчику было тепло. Так что условия в армии для всех были одинаковые, но воспринимались они, действовали они на Сашу и его окружение по-разному. То что для них было привычным, для Саши было экстремальным.
Collapse )

Случай из прошлого.

(Этот текст уже был в нашем ЖЖ в начале июля 2009 года. Я ставлю его ещё раз, потому что хочу, чтобы вы его прочли сегодня, когда я в связи с Сашей Родиным вспоминаю о времени своей работы в газете «За счастье Родины», армейской газете 38 армии Прикарпатского военного округа. Я могла бы, конечно, просто дать отсылку, но я знаю, что отсылкой вы не воспользуетесь, а мне надо, чтобы вы прочли).

Ночной послевоенный город. При свете редких тусклых фонарей видно, что стены домов изрешечены пулями. Развалина дома, разрушенного прямым попаданием снаряда. Ни в одном окне нет света. В разных концах города слышны выстрелы, одиночные и очереди. Осень. Воздух пропитан влагой. Это Станислав 46-го года. Столица бандеровского движения.

Я быстро иду по улице. Стараюсь шагать покрупнее, но не бежать. Из глубокой тени большого углового дома отделяется фигура мужчины и преграждает мне дорогу. Мужчина в шинели без погон. Спрашивает по-русски: «Куда идёте?». Я машу рукой в неопределённом направлении. Зачем ему знать, куда я иду? Мужчина левой рукой крепко берёт меня под руку, правой вынимает из кармана пистолет, резко поворачивает меня, и ведёт по той же улице в сторону, откуда я пришла. Идёт спокойным шагом, не быстро, и я иду рядом тоже спокойно. Вырваться не удастся – он сильней и можно спровоцировать выстрел. Мужчина средних лет, лицо без выражения. Я внимательно прислушиваюсь – вдруг покажется патруль или подвернётся ещё какая-нибудь возможность освободиться. Впереди в нескольких шагах вижу ярко освещённую стеклянную дверь парикмахерской. Когда я проходила здесь минут 20 назад, света в парикмахерской вроде бы не было. Поравнявшись с парикмахерской, сквозь стеклянную дверь вижу там людей. Резко вырываю руку, вбегаю на крыльцо парикмахерской и хватаюсь за ручку двери, но дверь открывается внутрь. Вырваться было легко, я шла рядом с мужчиной так спокойно, что он не ожидал резкого внезапного рывка. Но теперь мужчина пытается стянуть меня с крыльца. Я не отпускаю ручку, и тем самым не открываю дверь, а только плотнее её прижимаю. В парикмахерской два офицера и парикмахер в халате. Они сидят голова к голове и о чём-то серьёзно разговаривают. Я изо всех сил стучу ногами в дверь. Один из офицеров подходит к двери и рвёт ручку на себя. Я влетаю в парикмахерскую. Быстро говорю: «Мужчина в шинели без погон, с пистолетом, говорит по-русски, чего хотел, не знаю». Военные выбегают на улицу.
Collapse )

Поздравление с Новым Годом!

Перед тем как мне начать вас поздравлять, дорогие читатели, мы с Юрой поговорили об этом и ещё о чём-то, о его предстоящей поездке, и этот разговор случайно записался. Юра дал мне прослушать и мне показалось, что голос звучит свободнее, естественнее, чем когда я говорю с вами, и я вообще я больше похожа на себя. Вероятно, когда я говорю с вами, то со мной происходит то, что актёры называют «зажим». Как это ни странно. Вроде бы вы мне самые близкие люди, в ЖЖ я пишу о себе с полной откровенностью, я бы даже сказала с неуместной откровенностью, а когда разговариваю, то вот, «зажим». Я попросила Юру поставить этот случайно записавшийся разговор, а вы послушаете, сравните и определите, действительно ли был зажим и действительно ли этот зажим, как мне показалось, изменил и голос и манеру говорить и вообще общее представление о говорящем человеке.

К 100-летию. Гражданская война. Колчак и не только. Продолжение 2.

У меня как-то не получается представить себе Колчака как человека, как личность, не могу его почувствовать. Пазл не складывается, части никак не подходят друг другу, не создается цельный образ. Судите сами.... Ученый, открыватель нового и в то же время реакционер, убежденный монархист, противник демократии. Биограф Колчака, который в частности внимательно изучал его переписку с Анной Васильевной Тимирёвой, пишет следующее: «Эта переписка добавляет штрихи, через которые рельефно проступает облик патриота и вместе с тем милитариста, рыцаря войны, презирающего демократию». Ученый, который не только путешествовал, но умел и любил заниматься научной работой в тиши кабинета и при этом милитарист, рыцарь войны. Мы уже говорили о том, с какой радостью он встретил известие о начале войны, он сам об этом рассказывал. Говорил, что был счастлив, когда началась война, состояние войны ему нравилось больше, чем состояние мира.
Collapse )

К 100 летию. Гражданская война. Колчак и не только. Продолжение


Я продолжу рассказывать о передаче «Цена революции» на «Эхе Москвы», посвященной Колчаку.

Также как и я, Шубин и Хандорин считали, что заслуги Колчака как путешественника и исследователя Арктики сильно преувеличены. Не он задумывал и организовывал эти экспедиции, не он этими экспедициями руководил, даже не он решал, участвовать ли ему в этих экспедициях. Он был лейтенантом и делал, что прикажет начальство. В экспедициях он был рядовым участником. Руководил этими опаснейшими и труднейшими экспедициями барон Эдуард Васильевич Толль, который в одной из экспедиций погиб, пропал без вести. Две экспедии, отправленные на поиски Толля, не нашли ни его, ни его останков. Нашли записку, запечатанную в бутылку, в которой Толль рассказывал о проделанном им пути, это было что-то вроде отчета, и в записке было указано направление их дальнейшего движения. Дальше нашли вторую такую же записку в бутылке, и затем след Толля терялся. Поэтому, если уж и ставить памятники или памятные доски полярным путешественникам того времени, то первый на очереди Толль, а никак не Колчак.
Collapse )

По поводу комментариев к последним постам.

Судя по незначительному количеству комментариев пост «Нью-Йорк Лимонова» никто читать не стал. Я об этом сожалею. Прежде, чем сканировать страницы дипломной работы, я их перечитала, и мне понравилось. У меня появился новый помощник Игорь, молодой журналист и, несмотря на молодость большой человек в ЯБЛОКЕ. Так вот, Игорь сказал, что ему читать этот текст было интерсно. Конечно этот текст можно было бы сократить на треть, а может и вдвое, но тогда его нужно было бы перепечатывать, а это сделать некому. Текст длинный, слишком академичный и возможно скучноватый, и я не удивляюсь, что вы не стали читать. И все равно продолжаю писать. Игорь сказал, что немногие могут себе позволить роскошь писать, что хотят и как хотят, о том, что им самим интересно, не заботясь о том, будет ли это интересно другим и понравится ли. Значит я отношусь к этим немногим. А может все-таки прочтете? А?

Сначала я хочу ответить на комментарий baka_bakka. Хотя он не имеет никакого отношения к нашей теме, ни к Америке, ни к Лимонову, и хотя в нем есть нелепости. Но тема комментария мне интересна сама по себе, а повода высказаться на эту тему, возможно, больше не представится.
Collapse )

Вернемся в Америку. Нью-Йорк Лимонова. Продолжение


Дорогие френды, воображаю, как я вам надоела, но я со свойственным мне и уже хорошо известным вам тупым занудством хочу разговор о Нью-Йорке Лимонова довести до конца. И это еще не самое страшное, что вам предстоит. Я собираюсь еще говорить о романе «Это я- Эдичка».

* * *
Нью-Йорк бесконечно водил и кружил его по своим все разматывающимся и разматывающимся улицам, баюкал в скверах и парках, освежал у фонтанов, развлекал на площадях. Врачевал раны. Нью-Йорк не был для Э.Лимонова «праздником, который всегда с тобой», как Париж для Хемингуэя, тоже написавшего свой первый роман в чужой стране и чужом городе и создавшего свой, хемингуэевский образ этого города в литературе. Нью-Йорк был городом, в котором Э.Лимонов пережил шок и самую страшную в своей жизни боль и который помог ему исцелиться. Праздником, впрочем, он тоже был, несмотря ни на что. В Нью-Йорке Э.Лимонов был в состоянии полной гармонии со средой, как дикарь в лесу, и он наслаждался этим состоянием, купался в нем, постоянно подвергал его испытаниям и неизменно выходил из этих испытаний победителем. Его молодость, жажда жизни, неутолимое любопытство к ней, рисковый характер, стремление пережить необычное, особое состояние легкости и свободы, бесстрашия, которое приходит только к человеку, все потерявшему - все это как нельзя лучше ложилось на Нью-Йорк.
Collapse )

Воспоминания 1952. Поездка в Каунас. Продолжение

Утром я проснулась, вспомнила ночной разговор и подумала, интересно, какой этот Дмитрий, хорошо бы он оказался красивым. И тут я его увидела. Он шел от туалета, на ходу вытирая лицо полотенцем, и он был красивый. Настоящий казак, таким я представляла себе Григория Мелехова. Тёмный волнистый чуб, темные брови вразлёт, глубоко посаженные карие глаза, прямой нос, немножко загнутый — орлиный, но чуть-чуть, большой выразительный рот, правильный овал удлинённого лица.

После завтрака наш разговор продолжился. Я как-то эмоционально подключилась к Дмитрию. Я все понимала, что он чувствует и все про него знала. Я знала, что он считает хорошим, а что плохим, что ему нравится, а что не нравится. Понимала, как он представляет себе идеальную женщину. Какой нужно быть, что делать, что говорить, как вести себя, чтобы быть похожей на нее. И я невольно, совершенно автоматически, стала вести себя именно так. Не знаю зачем, не могу объяснить, но, я думаю, многие женщины меня поймут. Просто включился какой-то механизм, сам собой.
Collapse )

Наш враг США или Америка в моей жизни. Продолжение


Джон Стейнбек одну из своих книг назвал «Путешествие с Чарли в поисках Америки». Нельзя быть большим американцем, чем Стейнбек, и если уж ему для того, чтобы найти Америку, пришлось отправиться в путешествие, то что же говорить обо мне…

В прошлом посте я написала, что в поисках Америки обращалась к американской литературе и американскому кино. Не могу сказать, что сделала это напрасно. Конечно, в литературе и в кино Америка отразилась, но не могу сказать также, что у меня появилось ощущение будто я поняла эту страну. И американская литература и американская кино – это взгляд американцев на самих себя, взгляд изнутри. А хотелось бы почитать, что пишут об Америке не американцы, побывавшие в этой стране. Вот Маяковский был в Америке и написал об этом стихи. Я эти стихи перечитала и получила большое удовольствие, была рада, что нужда заставила меня их перечитать. Маяковский был человеком с очень определенными идеологическими убеждениями. Приехал в США, чтобы проверить правильность этих убеждений, и, конечно же, они подтвердились. Он писал:

Я в восторге
от Нью-Йорка города.
Но
кепчонку
не сдерну с виска.
У советски
собственная гордость:
на буржуев
смотрим свысока.
Collapse )