Category: общество

Всесоюзная книжная палата в моей жизни. Продолжение-4

Дорогие мои, большое вам спасибо за комментарии. Вы себе не представляете, как они мне важны, как нужна мне эта обратная связь. Я пишу и не знаю, удалось ли мне написать достаточно внятно, так, чтобы вы поняли и почувствовали то, что я хотела передать. Тютчев писал:
«Как сердцу высказать себя? Другому как понять тебя? Поймет ли он, чем ты живешь? Мысль изреченная есть ложь.»

Вот и мне все кажется, что я хочу написать правду, а пишу ложь, а комментарии меня иногда успокаивают.


Так получилось, что в прошлом посте я писала все больше про обеденный перерыв. Но нужно написать что-то и о работе. Я вроде бы уже говорила, что мы – наша маленькая редакция «Списка издания ограниченного распространения» - описывали книги ограниченного распространения, и из этих библиографических описаний составляли номер «Списка…», который выходил раз в месяц. День сдачи номера был очень напряженным днем. В девять утра мы начинали работать. А в три часа приходил курьер из типографии и говорил, что, если в ближайшие полчаса мы не сдадим ему номер, он уйдет, ждать не будет. Работы с номером было так много, что сделать ее за шесть часов было просто невозможно, немыслимо, это было выше человеческих сил. И мы работали на пределе сил и за пределом, практически в состоянии стресса. Работали, стиснув зубы, не ели, не пили, и, если кто-нибудь подходил к нам, чтобы что-нибудь сообщить, рявкали на него. Время от времени кричали: «Потише, пожалуйста, мы сегодня номер сдаем». И все замолкали, входили в наше положение. Работа требовала неослабного пристального внимания. Допущенную ошибку потом не было возможности исправить. Конечно, можно было бы начинать собирать номер накануне и работать спокойно, но почему-то так делать не полагалось. Мы до последнего описывали книги, чтобы они вошли в номер. Сдав номер, мы выходили из комнаты совершенно без сил, в коридоре прислонялись к стенке. Те, кто проходил мимо нас, спрашивали, что с нами. Мы отвечали, еле ворочая языком: «Мы номер сдали». Нам говорили: «Ну, вы вроде бы каждый месяц это делаете?» Вот каждый месяц делали и каждый месяц не верили, что получится. После трех часов мы, конечно же, больше ничего не делали, отходили от стресса и еще назавтра работали кое-как, приходили в себя.
Collapse )

Всесоюзная книжная палата в моей жизни. Продолжение-3

В прошлом посте я немного рассказала про свою заведующую, Лидию Николаевну. А здесь я хочу рассказать про её заместительницу, Александру Гавриловну. Александра Гавриловна была идейная, принципиальная, убежденная антисемитка. Она этого не скрывала, она говорила: «В каждой нации есть хорошие люди и плохие, но это не относится к евреям. Евреи плохие все до одного». Я говорила: «Александра Гавриловна, евреев несколько миллионов, они живут во многих странах, и вы их всех до одного не знаете. Как же вы можете утверждать, что они плохие? И у нас в Книжной летописи евреи Дина Яковлевна, Элла и я. Если вы считаете, что мы хуже всех остальных наших сотрудников, то я требую доказательств. Доказательств у вас нет. И совершенно очевидно, ваш личный опыт находится в непримиримом противоречии с вашими убеждениями».

Александра Гавриловна была человеком с очень трудным характером, такие люди от своего характера больше всего страдают сами. Я таким людям очень сочувствую. И возиться с ними - это моя профессия. И Александру Гавриловну мне было жалко, и я вела себя соответственно. Как-то ей на работе стало плохо, мы вызвали скорую. Врачи скорой сказали, что больную надо госпитализировать. И в машину с нею села я. По дороге медики обсуждали состояние Александры Гавриловны, пытались поставить диагноз и не сошлись во мнениях. То ли это синдром Меньера, то ли не синдром Меньера. Диагноз не поставили, а препараты какие-то кололи. Я спрашивала, что колют и всё запоминала. Хотела потом позвонить Феликсу и рассказать ему всё, если Меньер, то это прямо по его части, и вообще он хороший врач. Отвезли Александру Гавриловну в 23-ю больницу им. Медсантруд на Радищевской улице. Я эту больницу хорош знала, когда мы жили в Зарядье, это была наша больница и наша поликлиника, я была раза что Александру Гавриловну отвезли именно туда. В воскресенье я пришла её навестить, а так как мы с Игорем по воскресеньям не расставались, то он пришел со мной. Было лето, палата была на первом этаже, окна были открыты. Я стояла под окном и мы с Александрой Гавриловной могли общаться как угодно долго. А Игорь сидел на лавочке в больничном сквере. Александра Гавриловна увидела его, сказала: «И Игорь пришел...». То, что у меня муж русский приводило ее в некоторое недоумение, ставило в тупик, она не знала как этот понять и оценить.
Collapse )

Всесоюзная книжная палата в моей жизни. Продолжение.

Во Всесоюзной книжной палате я занималась не только библиографическим описанием книг, но и составлением из этих описаний «Списка изданий ограниченного распространения», который выходил каждый месяц. Составление библиографического описания оказалось не такой простой работой, как можно было подумать, и даже небезынтересной. Работа требовала сосредоточенного внимания, была однообразной — это занятие успокаивало нервы, как вязание или перевод технической литературы. Что же касается рабочего коллектива, встречи с которым так опасался мой муж, то коллектив здесь был особенный. Зарплаты здесь были низкие, так же как в музеях, библиотеках и прочих культурных учреждениях, поэтому в культуре у нас работают подвижники.

Книжная палата была создана в 1917 году, когда столица была еще в Петербурге, потом вместе со столицей переместилась в Москву. В 1920 году был еще какой-то дополнительный указ о Всесоюзной книжной палате, подписанный Лениным. В 1967 году, когда я работала в книжной палате, мы широко праздновали юбилей - 50-летие Всесоюзной книжной палаты.
Collapse )

Максим Горький. Последние годы жизни и смерть. Окончание.

Я прочла комментарии в постах о последних годах жизни и смерти Горького и по этим комментариям, и по некоторым высказываниям я поняла, что того, что я писала о Горьком с апреля по июнь прошлого года, многие из вас не читали. Я там подробно писала в частности об отношениях Горького с революцией. Горький не принял не только Октябрь, он не принял и Февраль. В 1921 году он из страны эмигрировал, раньше «Философского парохода», и не возвращался в Советский Союз много лет. «Буревестником революции» называла Горького советская пропаганда. Он писал: «Пусть скорее грянет буря», - но он призывал революцию тогда, когда ее призывали абсолютно все. Валерий Брюсов писал:

Бесследно все сгибнет, быть может,
Что ведомо было одним нам,
Но вас, кто меня уничтожит,
Встречаю приветственным гимном.

Вот ведь понимал, что «сгибнет» и «уничтожит», а все-таки призывал. И голос Горького звучал в этом общем хоре.

Collapse )

Вернёмся к Максиму Горькому. Последние годы жизни и смерть. Приложение.


Это приложение ко вчерашнему посту. Я хочу, чтобы вы непременно прочли этот текст и увидели бы, до какой степени может быть обманут и ослеплен большой писатель со всемирной известностью и всемирным влиянием. Он поверил не своим глазам, а каждому слову Сталина.

Советский союз глазами Лиона Фейхтвангера
После посещения СССР в конце 1936 - начале 1937 года Фейхтвангер выпустил свою печально знаменитую книгу "Москва 1937. Отчёт о поездке для моих друзей".

Одной из её главных целей было развенчание критических оценок А. Жида. Уже в первые дни пребывания в Москве Фейхтвангер опубликовал статью "Эстет о Советском Союзе", в которой называл книгу Жида "ударом по социализму, ударом по прогрессу всего мира". Однако, как явствует из недавно опубликованных архивных материалов, Фейхтвангера во время его поездки не покидала мысль о правдивости наблюдений Жида. Приставленная к писателю переводчица Каравкина в одном из своих донесений сообщала, что во время подготовки к публикации в "Правде" статьи о Жиде Мехлис предложил Фейхтвангеру переделать некоторые её места, снять критические замечания о культе Сталина. По этому поводу Фейхтвангер излил переводчице "всё своё негодование" и заявил, что оправдываются слова Жида об отсутствии в СССР свободы мнений. Хотя Каравкина поспешила разъяснить писателю, что "отношения советских народов к товарищу Сталину совершенно ложно называть "культом", Фейхтвангер "долго кипятился, говорил, что ничего не будет менять, но когда пришла Мария Остен (сотрудница "Правды" - В. Р.), он уже остыл, смирненько сел с ней в кабинете и исправил то, что она просила, за исключением фразы о "терпимости", которую ни за что не хотел выбросить".

В другом донесении Каравкина докладывала о тягостном впечатлении Фейхтвангера от встречи с Димитровым, которого писатель специально посетил для беседы о процессе троцкистов. Фейхтвангер рассказывал, что Димитров очень волновался, говоря на эту тему, "объяснял ему полтора часа, но его не убедил".
Кульминационным моментом пребывания Фейхтвангера в СССР стала его трёхчасовая встреча со Сталиным. Рассказывая о ходивших по Москве слухах, И. Райсс писал, что в кругах, где ещё рискуют "откровенничать" среди близких, говорили об отрицательном впечатлении, сложившемся у Фейхтвангера от этой встречи, и передавали друг другу частушку:
Collapse )

Вернемся к Максиму Горькому. Женщины Горького. Мария Андреева.

Мария Андреева была актрисой и членом РСДРП, а потом ВКП(б). Она была изумительно красивой, неотразимо обольстительной и умела этим пользоваться. Она была замужем за Андреем Алексеевичем Желябужским, действительным статским советником, крупным чиновником и состоятельным человеком. Личная жизнь Марии Андреевой была очень богатой. Она практически одновременно была со своим мужем, с Саввой Тимофеевичем Морозовым, с Максимом Горьким, возможно, с Владимиром Ивановичем Немировичем-Данченко (он потом предпочёл ей Ольгу Книппер, и был скандал), и со студентом-репетитором её сына. Муж обеспечивал положение в свете. Благодаря этому браку Мария Фёдоровна принадлежала к высшему слою русской элиты, была вхожа в дом московского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича, которого застрелил революционер Каляев. Савва Морозов – это были деньги, большие деньги, деньги на театр, на революцию, да и самой ей, я думаю, отказа ни в чём не было.
Collapse )

Вернемся к Максиму Горькому. Женщины Горького. Екатерина Пешкова.

В апреле прошлого года я стала писать о Максиме Горьком в связи со 150-летием со дня его рождения. Я написала о творчестве Горького все, что считала нужным написать, и стала писать о его личной жизни. Кажется, я это назвала «Женщины в жизни Горького». Я не собиралась писать о всех женщинах Горького, их было очень много. О гиперсексуальности Горького ходили легенды. Я хотела написать только о трех главных женщинах в жизни Горького – о трех его женах. Пост о первой его жене Екатерине Пешковой я поставила, и вы его прочли, а пост о второй его жене Марии Андреевой и третьей жене баронессе Будберг я тогда написала, но не успела выложить в ЖЖ – что-то более важное меня отвлекло. Как всегда я думала, что отвлеклась на неделю, а получилось больше, чем на год. Сейчас я хочу пост о Екатерине Пешковой поставить еще раз просто для того, чтобы посты о трех его женах стояли рядом и вы могли бы их прочесть и сравнить трех этих женщин. И увидеть, как роковым образом Горький ушел от прекрасного человека Екатерины Пешковой, чтобы жениться на Марии Андреевой, человеке в нравственном смысле весьма сомнительном, а потом от нее уйти к баронессе Будберг, которая вообще была чудовищем. Баронесса Будберг – авантюристка, международная шлюха и сотрудник советских спецслужб. Возможно, она была прямой причиной смерти Горького.

Эти женщины играли важную роль в жизни Горького, оказали влияние на него, на его судьбу и его творчество. Когда мужчина живёт с женщиной, любит её, под воздействием этой женщины он меняется, не может не меняться, любовь его переформировывает. Я уже писала о том, что для Горького женщина в сравнении с мужчиной была высшим существом. Женщина была всегда как бы на пьедестале, он всегда смотрел на женщину немного снизу вверх. Во всех коллизиях он всегда на стороне женщины. Женщины лучше мужчин, они добрее и они слабые существа, их легко обидеть. Вот такое отношение к женщине, вера в неё, слепое доверие к ней сыграли в жизни Горького роковую роль. Горький всегда писал о женщинах как бы немного со стороны, они были для него загадкой, которую он и не пытался разгадать. Он писал о женщинах извне, не изнутри, как, например, Толстой писал про Анну Каренину. Флобер написал: «Мадам Бовари – это я». Горький не мог бы так сказать ни об одной своей героине. Вот так же, извне, писал о женщинах Голсуорси, хотя совсем иначе, чем Горький.

Collapse )

Ещё про пропущенные 15 лет. Продолжение-2

Это было время, когда руководству вдруг открылось значение научно-технической информации. До этого у нас занимались тем, что изобретали велосипеды, придумывали то, что уже было давно придумано. И вдруг осенило, сообразили, что не нужно придумывать всё самим, а нужно быть просто в курсе мировых достижений науки и техники и пользоваться ими. И тут начался бум научно-технической информации, вакханалия, золотой век. Был создан ВИНИТИ (Всесоюзный институт научно-технической информации). ВИНИТИ издавал реферативные журналы по всем научным дисциплинам и всем отраслям промышленности. Кроме строительства, потому что строительство не отрасль промышленности, а отрасль народного хозяйства, и кроме сельского хозяйства, по той же причине. Ещё ВИНИТИ не издавал реферативных журналов по гуманитарным дисциплинам, этим занимался ИНИОН (Институт научной информации по общественным наукам) при ЦК КПСС.

Научно-техническая информация была настолько модной, что наш самый известный в то время драматург Вампилов героев своей самой знаменитой пьесы «Утиная охота» сделал работниками отдела научно-технической информации. И почти всё действие пьесы происходит в этом отделе. По этой пьесе был снят фильм, Зилова, главного героя, играл Олег Даль.
Collapse )

Мой последний роман


Я вскользь упомянула о своем последнем романе, и читателей это заинтересовало. Ну раз вам интересно, я, пожалуй, напишу об этом. Я не люблю слово «роман», когда им обозначают не литературный жанр, а отношения между мужчиной и женщиной. В таком значении это слово мне кажется пошловатым, но для моей истории оно в самый раз. Я рассказывала, что, когда я работала в тресте «Коксохиммонтаж», мне как низкооплачиваемому работнику дали бесплатную путевку в пансионат в Красной Пахре. Это был ведомственный пансионат, я знала, что он очень хороший, потому что ведомство наше очень богатое. Трест наш был всесоюзный, и в пансионате отдыхали люди из всех республик, из всех уголков Советского Союза. Я рассказывала, как Саша Родин отвез меня в этот пансионат и уехал, когда меня уже заселили в комнату. Комната была двухместная, моя соседка была очень милая и приятная женщина. Но если бы она была не милой и не приятной, мне все равно пришлось бы с ней жить, соседку по комнате выбрать нельзя. А вот соседей в столовой выбрать можно. И это очень важно. Не все равно, с кем за одним столом будешь две недели завтракать, обедать и ужинать.

Я зашла в столовую, обвела взглядом зал и увидела за столом у окна пожилую супружескую пару с маленькой девочкой, очевидно, внучкой. Они мне понравились, показались мне своими, я подошла и спросила, могу ли я занять четвертое место. Женщина мне ответила, что место это занято. Это прозвучало как-то агрессивно, могла бы сказать с выражением сожаления в голосе, мол, рады были бы вам, но, к сожалению, место занято, но она ответила иначе. Я потом увидела, что к ним за стол села пожилая женщина со следами былой красоты и они с ней заговорили как со старой знакомой. Вероятно, они были земляки и вместе приехали. Я еще раз обвела глазами зал и за столом в центре зала увидела молодого высокого казаха с сыном – мальчиком лет десяти. Три с лишним года эвакуации я прожила в Казахстане – и с тех пор к Казахстану и казахам у меня особое отношение. Я подошла к этому столу, спросила, могу ли я сесть к ним, казах согласился. Четвертым к нам за стол никто не сел, и две недели мы завтракали, обедали и ужинали втроем – ко всеобщему удовольствию.
Collapse )

Пропущенные 15 лет. Окончание

В 1982 году в нашей жизни произошла большая перемена – мы купили телевизор. До тех пор мы жили без телевизора, принципиально не хотели его заводить. То, что мы видели по телевизору, бывая в гостях у друзей, нам не нравилось. Мы боялись, что, если заведем телевизор, он против нашей воли втянет нас в какую-то суету и пустоту, и просто дорожили тишиной. Но однажды Саша Родин принес к нам и поставил на письменный стол свой маленький телевизор. Сказал, что принес нам телевизор специально, чтобы мы могли посмотреть «Семнадцать мгновений весны», этот сериал повторяют, и посмотреть нам его необходимо. Весь народ смотрел этот сериал, он породил целое направление в фольклоре, анекдоты про Мюллера и Штирлица, и проч. Народ разговаривает цитатами из этого фильма, а мы его не видели и ничего этого не понимаем, оторвались от народа. Мы стали смотреть сериал и, поскольку телевизор стоял на столе, посмотрели еще кое-что. Увидели актеров, которых мы не знали, услышали певцов, которых мы прежде не слышали, нам стало ясно, что мы действительно много пропустили и выпали из культурного контекста. В связи с болезнью Игоря мы стали реже ходить в театры и концерты. Словом, мы сдались и купили телевизор. В первый же вечер, что мы купили телевизор, мы посмотрели фильм «Рафферти» с Олегом Борисовым в главной роли. Мы впервые увидели этого актера, он нам так понравился, что мы несколько дней только о нем и говорили. На следующий день была опера «Тоска», партию Каварадосси исполнял Владислав Пьявко, небольшой голос, но удовольствие мы получили. А потом был фильм-балет «Анюта» с Екатериной Максимовой – это был совершеннейший восторг. Мы, два сильно немолодых человека, радовались и удивлялись, как дикари, тому, что, оказывается, теперь можно не выходя из дома посмотреть фильм, спектакль, даже оперу и балет. Я стала много смотреть телевизор, получила возможность смотреть на человеческие лица. Я уже говорила, что самое интересное для меня – это человеческое лицо. Иногда в вагоне метро я видела какое-нибудь интересное лицо и смотрела на него не отрываясь – до тех пор, пока не встречалась с удивленным взглядом человека, на которого смотрю. А по телевизору я могла смотреть на лица сколько угодно. Я этого человека вижу, а он меня – нет, и можно смотреть не скрываясь. Вот я и смотрела. Мне неважно было, о чем передача, я просто людей разглядывала. Валя Тареева, застав меня за этим занятием, сказала, что никогда не видела, чтобы кто-нибудь так смотрел телевизор.
Collapse )