Category: армия

Мой друг Александр Родин. Продолжение 4.

В предыдущих постах я писала о Саше все самое хорошее, а теперь буду писать вообще всё…

Я уже писала, что Саша пошёл в армию прямо со школьной скамьи и попал на самую страшную войну — на Финскую кампанию. А теперь я хочу, чтобы вы себе это образно представили. Мальчик из интеллигентной московской семьи, к тому же еврейской, оказывается в армии среди ребят, в основном деревенских, тогда у нас сельского населения было больше, чем городского… Это люди другого воспитания, с другим жизненным опытом, с другими привычками, вообще другого образа жизни. То, что на войне есть прямая угроза жизни, это для них, также, как и для Саши, новая ситуация, но тяготы войны, труд войны, для них привычный. Они с детства привыкли к тяжёлому физическому труду и к жизни в полевых условиях. Во время сельскохозяйственных работ с ранней весны до поздней осени они жили в полеводческих бригадах, в палатках, шалашах и пр. и спали на земле. А Сашу, любящая мама до самого ухода в армию укладывала спать, целовала на ночь и подтыкала со всех сторон одеяло, чтобы мальчику было тепло. Так что условия в армии для всех были одинаковые, но воспринимались они, действовали они на Сашу и его окружение по-разному. То что для них было привычным, для Саши было экстремальным.
Collapse )

Случай из прошлого.

(Этот текст уже был в нашем ЖЖ в начале июля 2009 года. Я ставлю его ещё раз, потому что хочу, чтобы вы его прочли сегодня, когда я в связи с Сашей Родиным вспоминаю о времени своей работы в газете «За счастье Родины», армейской газете 38 армии Прикарпатского военного округа. Я могла бы, конечно, просто дать отсылку, но я знаю, что отсылкой вы не воспользуетесь, а мне надо, чтобы вы прочли).

Ночной послевоенный город. При свете редких тусклых фонарей видно, что стены домов изрешечены пулями. Развалина дома, разрушенного прямым попаданием снаряда. Ни в одном окне нет света. В разных концах города слышны выстрелы, одиночные и очереди. Осень. Воздух пропитан влагой. Это Станислав 46-го года. Столица бандеровского движения.

Я быстро иду по улице. Стараюсь шагать покрупнее, но не бежать. Из глубокой тени большого углового дома отделяется фигура мужчины и преграждает мне дорогу. Мужчина в шинели без погон. Спрашивает по-русски: «Куда идёте?». Я машу рукой в неопределённом направлении. Зачем ему знать, куда я иду? Мужчина левой рукой крепко берёт меня под руку, правой вынимает из кармана пистолет, резко поворачивает меня, и ведёт по той же улице в сторону, откуда я пришла. Идёт спокойным шагом, не быстро, и я иду рядом тоже спокойно. Вырваться не удастся – он сильней и можно спровоцировать выстрел. Мужчина средних лет, лицо без выражения. Я внимательно прислушиваюсь – вдруг покажется патруль или подвернётся ещё какая-нибудь возможность освободиться. Впереди в нескольких шагах вижу ярко освещённую стеклянную дверь парикмахерской. Когда я проходила здесь минут 20 назад, света в парикмахерской вроде бы не было. Поравнявшись с парикмахерской, сквозь стеклянную дверь вижу там людей. Резко вырываю руку, вбегаю на крыльцо парикмахерской и хватаюсь за ручку двери, но дверь открывается внутрь. Вырваться было легко, я шла рядом с мужчиной так спокойно, что он не ожидал резкого внезапного рывка. Но теперь мужчина пытается стянуть меня с крыльца. Я не отпускаю ручку, и тем самым не открываю дверь, а только плотнее её прижимаю. В парикмахерской два офицера и парикмахер в халате. Они сидят голова к голове и о чём-то серьёзно разговаривают. Я изо всех сил стучу ногами в дверь. Один из офицеров подходит к двери и рвёт ручку на себя. Я влетаю в парикмахерскую. Быстро говорю: «Мужчина в шинели без погон, с пистолетом, говорит по-русски, чего хотел, не знаю». Военные выбегают на улицу.
Collapse )

С Днем Победы!

А степная трава пахнет горечью,
Молодые хлеба зелены.
Просыпаемся мы, и грохочет над полночью
То ли гроза, то ли эхо прошедшей войны.

Вот это эхо я слышу всегда - и в грозу, и в тихую погоду. Для нас, военного поколения, война стала главным событием нашей жизни, сколько бы мы ни прожили. Эти четыре года мы помним по дням. Те, кто был на фронте, жили под вражеским огнем и каждую минуту могли погибнуть. Но даже если бы не было прямой опасности, жизнь в фронтовых условиях была немыслимо тяжелой. В тылу не свистели пули, не рвались снаряды, мины и бомбы, но условия жизни были немногим легче фронтовых. Непосильный труд в голоде, холоде и болезнях, и при этом постоянная гложущая тревога за близких, которые на войне, а у каждого кто-нибудь был на войне, и за судьбу страны, особенно в первые полтора года отступления нашей армии. Я сразу же по приезде в колхоз поступила учеником в тракторную бригаду и дальше до отъезда из эвакуации работала на тракторе. Работать было очень тяжело. Все гусеничные трактора у колхоза забрали в первые же дни войны, их вроде бы отправили на фронт. Остались маленькие колесные трактора, которые за два года до этого были списаны как негодные. Стартеры на них не работали, и их нужно было заводить ручкой. Повернуть ручку было очень трудно, я наваливалась изо всех моих сил, так что буквально кровь из носа. На повороте мотор глох, и нужно было слезать с трактора, и опять заводить его ручкой. Мне это не всегда удавалось, и бригадир бежал ко мне через все поле, чтобы завести мой трактор. У бригадира была бронь, его не взяли в армию, потому что он бригадир тракторной бригады. От этой ручки и от руля руки у меня распухли и были синего цвета, пальцы не гнулись. За день мы так уставали, что после работы, не раздеваясь, валились на нары и засыпали мертвым сном. За короткую весеннюю ночь не успевали отдохнуть, и утром я думала, что ни за что не смогу сжать негнущиеся пальцы на ручке или на штурвале, но как-то справлялась. Конечно, деревенским, которые с раннего детства привыкли к тяжелому физическому труду, было легче, чем мне, и я работала хуже, чем они. Меня никто не ругал, мне не делали замечаний. Но я сама видела, что отстаю от других, и мне было стыдно. Я никогда не была отстающей, до войны в школе меня всегда ставили другим в пример, а тут я вдруг оказалась в таком позорном положении.

Из райкома в наш колхоз пришло распоряжение одного тракториста направить в соседний казахский колхоз на помощь этому отстающему колхозу. Настоящего тракториста пожалели послать и послали меня. Там я оказалась среди людей, языка которых я не понимала, и уклад жизни которых казался мне удивительным. Но эти люди были добры ко мне, жалели меня, и с тех пор у меня к казахам особое отношение. Это мои любимые люди. Я и сегодня слежу за событиями в Казахстане, смотрю казахские фильмы, была очень рада, когда на конкурсе «Большая опера» победила казашка. Радуюсь, когда казахские спортсмены побеждают на соревнованиях. В то лето в казахском колхозе меня скосила малярия. Я три дня пролежала без сознания, не помню, как оказалась дома. Я потом много лет состояла на медицинском учете как малярик, экзотическая болезнь для наших широт. Какие мучения причиняет малярия, рассказать невозможно, это знают только малярики. Я болела очень тяжело, и наш фельдшер (врача у нас не было на 40 км в округе) сказал маме, что я не выживу. Так прямо и сказал: «Погибла девка...» Но я оказалась живучей, выздоровела, вернулась в строй и до конца войны, стиснув зубы…

Collapse )

Сегодня началась война

Я всегда отмечаю этот день. Для меня день начала войны - не менее важная историческая дата, чем День Победы. Когда мы жили в эвакуации в Казахстане, мама, мой брат Феликс и я, мы дали обет каждый год отмечать этот день постом. 22 июня на завтрак, обед и ужин мы ели жидкий пшённый суп, ничем не заправленный - пшено, вода и немного соли, и к этому супу кусок хлеба. Мы соблюдали этот обет три года, а потом я поступила в МГУ, стала жить в Москве, скитаться по общежитиям и друзьям, и у меня уже не было возможности 22 июня приготовить этот суп военного времени. Свой первый день войны я уже описывала в этом ЖЖ. Для новых читателей я ставлю этот пост ещё раз.

В песне поется: «22 июня ровно в четыре часа Киев бомбили, нам объявили, что началася война…». Так вот, самая первая бомба той войны разорвалась в двух трамвайных остановках от нашего дома. Она попала в район киностудии им. Довженко (Киев, Брест-Литовское шоссе). Я не проснулась. Меня с трудом разбудили мама и младший брат (ему было 11 лет), который тормошил меня и восторженно кричал: «Линка, вставай! Война! Настоящая!» Потому что до этого было много учебных тревог, чуть не каждый день. Мы втроем пошли в бомбоубежище, но там было очень скучно, и я потихоньку улизнула. Бомбежки были ежедневные, почти непрерывные, но я в бомбоубежище больше не ходила. Не ходила в бомбоубежище и продавщица ближайшего (только шоссе перейти) продовольственного магазина. Она боялась, что магазин обворуют. И я пользовалась воздушной тревогой, чтобы сбегать в магазин и купить все без очереди.
Collapse )

Максиму Горькому 150 лет. Читаем Горького.



Помощники из отпусков не вернулись и писать некому. Поэтому мы с вами почитаем. Горький писал лучше, чем я, так что вам сегдня повезло.

В прошлый раз из «Сказок об Италии» мы прочли девятую сказку, она была про мать. Сегодня прочтём одиннадцатую, она тоже про мать, но это совсем другая история.


XI 

О Матерях можно рассказывать бесконечно.
Уже несколько недель город был обложен тесным кольцом врагов, закованных в железо; по ночам зажигались костры, и огонь смотрел из чёрной тьмы на стены города множеством красных глаз - они пылали злорадно, и это подстерегающее горение вызывало в осаждённом городе мрачные думы.
Со стен видели, как всё теснее сжималась петля врагов, как мелькают вкруг огней их чёрные тени; было слышно ржание сытых лошадей, доносился звон оружия, громкий хохот, раздавались весёлые песни людей, уверенных в победе,- а что мучительнее слышать, чем смех и песни врага?
Collapse )

С Днём Победы

Мы все войны шальные дети…
Б.Окуджава

С Днём Победы, дорогие мои! Это строчка из Окуджавы, она и про меня. Мы, моё поколение, мы все дети войны. Сколько бы мы ни прожили до войны, война нас переродила. Сколько бы мы ни прожили после войны, война навсегда осталась главным событием нашей жизни, главным временем нашей жизни. Она окончательно сформировала характер, во многом определила отношение к жизни и к людям. Мы все относимся к людям по критерию – пошёл бы я с этим человеком в разведку или нет. И на наши повседневные привычки война наложила отпечаток. Я вижу, что от окружающих меня более молодых людей меня отличает особое отношение к хлебу, вообще к еде, к мылу, к ниткам, к спичкам… И что мы – шальные, это тоже правда. Я смотрю на своих детей и их друзей и понимаю, что мы отличаемся друг от друга, как дикие животные отличаются от домашних. В нашей жизни была непредсказуемость, вплоть до того, что мы не знали, выживем ли в ближайшее время. У поколения наших детей всё предсказуемо: школа, институт, после института работа по распределению, которое получил вместе с дипломом. Я смотрю на них, и вроде бы надо радоваться их благополучию, я и радуюсь, но всё же тревожусь. Жизнь не испытала их на прочность, в ней не было событий с непредсказуемым результатом, и не приходилось принимать решений в быстро меняющихся обстоятельствах.
Collapse )

К выборам президента РФ. Письмо Явлинского Путину

Избирательная кампания началась, и я не могу не принять в ней участие, естественно, на стороне Явлинского. Мне очень много нужно сказать по этому поводу, так много, что я даже не знаю, с чего начать, за что прежде хвататься. Начну, пожалуй, с последнего информационного повода, который нам дал Григорий Алексеевич. Я имею в виду письмо, которое помещаю ниже. Оно было написано 12 февраля, когда о гибели российских граждан в Сирии говорили только зарубежные источники и пользователи соцсетей. И до сегодняшнего дня ни один из наших политиков не обратился к Путину с требованием, с каким обратился к нему Явлинский, с требованием разъяснений и отчёта. И до сих пор российские граждане этих разъяснений и отчёта не получили. До вчерашнего дня официальные источники сообщали что-то невнятное, говорили, что вроде бы погибло 5 россиян или не россиян, и что к российским вооружённым силам погибшие никакого отношения не имели. А вчера сообщили, что погибло несколько десятков человек. Хотя весь мир, а теперь уже и россияне, знают, что погибло несколько сотен бойцов, воевавших в ЧВК Вагнера, имеющей отношение к Кремлю. И воевали они даже не за сохранение режима Асада, а за какие-то нефтяные поля. Защищали чью-то собственность, чьи-то бабки, говорят, даже бабки Пригожина, и за это они отдали свои молодые жизни.
Collapse )

О Троцком. Продолжение 2

В прошлом посте мы с вами говорили что особенностями русского национального менталитета являются примат духовного над материальным, коллективного, общего над личным и будущего над настоящим, я Брюсова цитировала. А теперь о примате духовного над материальным... Я об этом уже много раз писала, поэтому неизбежны будут повторы и самоцитирование. В русском языке такие слова, как «богатство», «деньги», «карьера» имели отрицательную эмоциональную окраску. Даже такие, казалось бы, невинные слова, как «сытость» и «благополучие», были под подозрением. Когда о человеке говорили: «Какой-то он сытый» или «Что-то он слишком сытый», то это означало неодобрение, сомнение. Слово «сытый» в этих выражениях можно заменить словом «благополучный». А «карьерист» это вообще было ругательство. Слова «уют» и «комфорт» тоже как-то нехорошо звучали. Сказать, что человек уютно, комфортабельно устроился, можно было только в осуждение.
О примате духовного говорит также особое русское представление о том, что является победой и что поражением даже в войне. Вот, например, мы считаем, что Бородинское поле — это поле русской славы. Там построен музей, туда водят экскурсии, водят школьников, чтобы они гордились своими предками. А между тем, русская армия Бородинское сражение проиграла, отступила и открыла супостату путь на Москву. И Наполеон взял древнюю столицу. И Севастополь мы считаем городом русской славы, а его неоднократно отдавали врагам, и в войне 1854 года, и в Великой Отечественной войне, и всякий раз, отступая, топили эскадру. И крейсер «Варяг» мы с гордостью воспеваем, так, как будто этот «Варяг» всех японцев одолел и принёс стране победу, а он, всего лишь, героически затонул. В чём же дело, кого русские хотят обмануть, выдавая поражения за победы, других или самих себя? Да никого они не хотят обмануть, они совершенно честны, просто для них победа это победа духа, а остальное как получится. В знаменитом стихотворении «Бородино» полковник обращается к солдатам:

"Ребята! Не Москва ль за нами?
Умрёмте ж под Москвой,
Как наши братья умирали!"
И умереть мы обещали,
И клятву верности сдержали
Мы в Бородинский бой.
Collapse )

7 ноября

Этот день в советское время был большим праздником, это был главный советский праздник. Чтобы трудящиеся как следует прочувствовали значение события, которое отмечалось, у них был не один, а два выходных дня - 7 и 8 ноября, целых два выходных! Ну как тут было не радоваться! И радовались, и праздновали, в этот день были демонстрации, праздничные спектакли и концерты, детские утренники, вечера художественной самодеятельности. А так как в школьные годы я участвовала во всех видах художественной самодеятельности - в школе и в кружках клуба завода «Большевик» - то для меня это был чрезвычайно важный день. И подготовка начиналась заранее, за месяц. Репетиции, спевки, разучивание новых стихов и танцев… большая творческая работа, трудная и радостная. А потом сами выступления - сколько переживаний, восторгов и огорчений! Всё это потом ещё долго вспоминалось и обсуждалось. И всё это было счастье, вся эта весёлая праздничная кутерьма и неразбериха. Но это из области воспоминаний…

Сейчас оценить события столетней давности сложно, об этом ведутся дискуссии, отчаянные споры, прямо-таки бои, хоть и словесные, но яростные. Мы с вами ничего оценивать не будем, но делать вид, что 100 лет назад в этот день ничего значительного не случилось, тоже не станем. Мы просто прочтём описание этого события у самого большого советского поэта Владимира Маяковского в поэме «Хорошо».

Дул,
   как всегда,
         октябрь
             ветрами,
как дуют
     при капитализме.
За Троицкий
      дули
         авто и трамы,
обычные
    рельсы
        вызмеив.
Под мостом
      Нева-река,
по Неве
    плывут кронштадтцы...
От винтовок говорка
скоро
   Зимнему шататься.

В бешеном автомобиле,
           покрышки сбивши,
тихий,
    вроде
       упакованной трубы,
за Гатчину,
      забившись,
            улепетывал бывший -
"В рог,
    в бараний!
          Взбунтовавшиеся рабы!.."

Видят
   редких звезд глаза,
окружая
    Зимний
        в кольца,
по Мильонной
       из казарм
надвигаются кексгольмцы.

А в Смольном,
       в думах
           о битве и войске,
Ильич
   гримированный
          мечет шажки,
да перед картой
        Антонов с Подвойским
втыкают
    в места атак
           флажки.

Лучше
   власть
       добром оставь,
никуда
    тебе
      не деться!
Ото всех
     идут
       застав
к Зимнему
     красногвардейцы.

Отряды рабочих,
        матросов,
             голи -
дошли,
    штыком домерцав,
как будто
     руки
        сошлись на горле,
холёном
    горле
       дворца.
Две тени встало.
         Огромных и шатких.
Сдвинулись.
      Лоб о лоб.
И двор
    дворцовый
         руками решетки
стиснул
    торс
       толп.
Качались
     две
       огромных тени
от ветра
     и пуль скоростей, -
да пулеметы,
       будто
          хрустенье
ломаемых костей.
Серчают стоящие павловцы.
"В политику...
        начали...
             баловаться...
Куда
   против нас
        бочкаревским дурам?!
Приказывали б
       на штурм".

Collapse )

К столетию. Гражданская война. Атаманы. Окончательное окончание. Атаман Семёнов.


Сначала по поводу комментариев... Ошибки в фамилиях поэтов — это вина моя, а не моих помощников. В мое время Эдуард Багрицкий и Вера Инбер это были известные поэты. Стихотворения В. Инбер «Пять ночей и дней» и Э. Багрицкого «Смерть пионерки» проходили в школе, а сегодня, в поколении 20-ти и даже 30-ти летних, вы не найдете ни одного человека, который читал бы их или хотя бы о них слышал. Больше таких ошибок не будет. Я буду диктовать фамилии по буквам или брать из интернета.

До сих пор я писала только об атаманах, действующих на территории Украины. Я о них больше знаю. С ними сталкивались в ходе Гражданской войны мои родители и в детстве я слышала, как мои родители вспоминали об этом и обсуждали это со своими друзьями. И в художественной литературе, поэзии, встречается все больше Махно, Тютюнник, Улялай. А в кино мы видели к тому же и зеленых (в фильме «Гори, гори, моя звезда» с Табаковым в главной роли и с Олегом Ефремовым в блестящем эпизоде).

Но атаманы были не только на Украине. В Сибири и на Дальнем Востоке с красными сражался атаман Семёнов и наш рассказ о Гражданской войне будет неполным, если мы ничего не скажем об этом крупном военном деятеле.
Collapse )