Энгелина Борисовна Тареева (tareeva) wrote,
Энгелина Борисовна Тареева
tareeva

Categories:

Злачные места Москвы 50-60-x гг. и их завсегдатаи.Часть 7. "Москва"

Когда снесли «Москву», я горевала больше, чем когда сносили великие здания. «Москва» не была памятником архитектуры, памятником искусства, памятником истории. Она была памятником, выражением, воплощением сегодняшнего дня Москвы. Если хорошо, проникнутся духом гостиницы «Москва», то все будешь знать про Москву и не только, потому что там было очень много командировочных со всей страны. Там было всевозможные  предприятия обслуживания и магазины и, кроме всего прочего, там еще был вестибюль, очень чистый, светлый, с большими удобными креслами. И это было прекрасное место для свиданий. Зимой в скверах холодновато, можно пойти в кафе, но это стоит денег, можно назначить свидание в Ленинке, но там тебя увидят, а в холл гостиницы «Москва» тебя никто не пойдет искать, и вы будете вдвоем и никто не узнает, что у вас свидание.

Там был ресторан, неинтересный и невкусный, с командировочной суетой, поскольку был рассчитан на людей, которые тут живут два-три дня и потом больше не приедут - так что зачем их баловать. Там на уголочке было стоячее  кофе-экспресс с может лучшими в Москве пирожными, пользовавшимися большим успехом у арбатских старушек, которые у себя на Арбате пирожными такого класса и в таком ассортименте полакомиться не могли. На втором этаже – я даже не знаю назвать ли это холлом второго этажа или просто лестничной клеткой очень широкой - был бар: барная стойка и один мраморный столик под красивым торшером. Вот к этому столику мы и пришли прямо из ЗАГСа с мужем, с моей подругой Ритой, Германом Плисецким и Михаилом Аркадьевичем Светловым. И Светлов все время меня допрашивал: «Почему Вы пригласили меня и почему только меня?» Из взрослых был один Светлов. Но я ему не рассказала, что он друг моего отца, который был репрессирован и расстрелян в 1937 году, что я его знаю с рождения и что он для меня родной человек.

Но самым замечательным местом в комплексе «Москвы» было кафе «Птичий полет» на 15 этаже. Тогда еще не было Останкинской телебашни и это было самое высокое злачное место в городе и прекрасная смотровая площадка - торцевая стена там была стеклянная и оттуда был невероятный вид. На первом плане - Манежная площадь, еще не испорченная, затем Манеж, еще не горевший, затем красиво освещенный Большой каменный мост, и затем широкая панорама Москвы. И от того, что эта как бы Москва входила в «Птичий полет», там было вот какое-то особое настроение. Я однажды назначила там встречу с Германом Плисецким. Пришла и увидела, что он сидит за столиком у этой стеклянной стены и смотрит на Москву, погруженный в себя, и окруженный как бы полем мужского одиночества, наполненного каким-то особым видом энергии. И мне стало ужасно жалко разрушать это. Я могла бы потихоньку повернуться и уйти, но мы же договорились и он стал бы наверняка ждать меня  и беспокоиться. Я подошла и села напротив. Он меня увидел, выражение вдохновения сразу ушло с его лица, он улыбнулся, и я поняла, что он придумывает первую фразу, с которой он меня будет развлекать. Но мне было ужасно жалко того, что ушло, и я сказала: «Знаешь, что? Давай сегодня не будем разговаривать. Давай посидим и помолчим как мужчина с мужчиной». Он на меня внимательно посмотрел и спросил: «А ты умеешь?» Я сказала: «Я попробую» Он спросил: «А что заказать?». Перед ним стояла бутылка белого вина и отпитый стакан. Я ответила: «Если ты уже попробовал, и если это то, то закажи еще такую бутылку и кусок сыру». И мы провели молчаливый вечер, невероятно приятный. Это мое лучшее воспоминание о «Птичьем полете».

Я хочу рассказать про Германа. Он был поэт и талантлив. И его не печатали совсем, так что он пробавлялся переводами. У него выходили сборники переводов. На конкурсе на переводов Омара Хайама он получил первую премию.

Вот цитата из отца Александра Меня о переводах Плисецкого:

«Как Герман Плисецкий искал созвучие своим мыслям у Омара Хайама – который, кстати, местами очень близок к Экклезиасту – так он потом интерпретировал, быть может бессознательно, и древнего библейского поэта».

Но оригинальные стихи Плисецкого в советской печати не появлялись совсем. За рубежом Владимир Максимов в своем журнале «Континент» опубликовал его поэму «Труба» - о похоронах Сталина. Евгений Евтушенко назвал эту поэму шедевром. И вообще, принято считать , что это лучшее произведение о похоронах Сталина и чуть ли не лучшее о Сталине, хотя самого Сталина там нет. После опубликования поэмы к Герману заявились два приятных молодых человека. Один сказал, что он физик по образованию, а второй, я забыла, как он назвал свою профессию. Но они не скрывали, из какой они конторы. Они возмущались: «Ну как же Вы могли отправить поэму в «Континет» - зарубежное антисоветское издание». Герман сказал: «Знаете, я не отправлял». И он действительно не отправлял. «Там же теперь Юз Алешковский. А он ее знает наизусть. Вы можете проверить, там даже есть ошибки. Как Юз ее наизусть помнил, так он ее Максимову и отдал». Гости очень обрадовались: «Да? Так это же прекрасно! Вы можете написать в «Литературную газету», что Вы возмущены тем, что без Вашего разрешения они опубликовали вашу поэму». Герман сказала: «Я бы конечно мог написать в «Литературную газету», что я возмущен, но я не возмущен». Ему сказали: «Вы такой прекрасный переводчик, к вам поэты в очередь стоят, хотят, чтобы именно вы их перевели и у вас есть сын – редактор журнала «Шахматы в СССР». И все это не вечно, все может измениться». Словом они его попугали-попугали и ушли. Последствий никаких не было.

У Германа была еще одна особенность. Кроме поэтического дара он обладал еще даром мужской привлекательности, совершенно неотразимой. Я не знаю ни одной женщины, которая была бы с ним знакома и не испытала на себе этих чар. Даже моя свекровь - очень строгая дама и отчасти мизантропка - как только появлялся Герман, затевала что-нибудь печь. Причем делала вид, что к Герману это не имеет отношения, это она еще вчера запланировала. Тут же на столе появлялись ее знаменитые наливки и варенья, такая честь не оказывалась никому.

Посмертно у Германа вышло в Москве два сборника: однотомник (более 500 страниц) «От Омара Хайама до Экклезиаста. Стихи, переводы, дневники, письма» (М., Фортума лимитед,2001г.) Второго сборника у меня сейчас нет под рукой и я не могу его описать. Может быть, выходило что-либо в Петербурге. Он там жил несколько лет и был очень популярен. Я бы сказала в большой моде.

Все это и сведения о нем и многие стихи можно найти в Интернете, там о нем много материала.

Но сам Герман своих книг не увидел. Он умер в 1992 году осенью. Ему был 61 год. Я хочу привести одно его стихотворение. Оно не из лучших. Оно не только не печаталось, но я даже не уверена, записал ли он его. Я его запомнила со слуха – однажды ночью он пришёл к нам и его прочёл, сочинив по дороге, так что кроме как у меня вы его нигде не найдёте. А я его привожу потому, что оно имеет некоторое косвенное отношение к нашей «злачной» теме.

Домой не хочется и дел как будто нет,

Знакомые давным-давно изучены,

А мы как реки делаем излучины.

Библиотеки. Вашей тишине не удивлюсь.

У нас и дома тихо.

Библиотекарь, укажите выход!

Пивные залы, вечный ваш завет

Не бить посуды, атмосферы нет.

Мы и не бьем, мы бережем посуду.

Скорей отсюда!

О, как порой не хочется домой.

Трамвай звенит, как старая бидонщица,

А шар земной летит не по прямой,

И скучно ждать, когда все это кончится.


Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 27 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →