Энгелина Борисовна Тареева (tareeva) wrote,
Энгелина Борисовна Тареева
tareeva

Categories:

Николай Никишин и литературный клуб.

Когда-то, году, наверное, в 1972 мой муж в больнице познакомился с парнем, лет под тридцать, Николаем Никишиным. И сразу в него влюбился. Когда я приходила навестить мужа в больницу, а я это делала часто и сидела подолгу, разговор был в основном о Николае. В больнице муж нас не познакомил. Вернувшись из больницы, он положил на ночной столик рукопись и сказал: «Коля Никишин пишет, посмотри, если у тебя есть время». Я спросила: «А что это? Чистая графомания, или там что-нибудь есть?» Муж сказал: «Скорее всего, чистая графомания». Я очень удивилась. Он подружился с этим Колей, полюбил его, а прочесть не удосужился. Ведь если человек пишет – это для него самое главное в жизни, как же можно было не прочесть. Я стала читать и с первых строк была поражена. Это было написано просто, легко, и это была правда, причем правда, которой я не знала. Откровение, открытие для меня. Среди сплошного цветущего соцреализма я впервые прочла о людях, мне не известных и живущих неизвестной мне жизнью. Николай стал для меня, и не только для меня, первооткрывателем материка Марьина Роща. Его герои – маргиналы, люмпены, жили своей какой-то случайной, примитивной, необязательной жизнью, но чувствовали себя спокойно. Коренные обитатели Марьиной Рощи, крепко вросшие в нее корнями. Заслуга автора была в том, что он показал эти формы жизни именно как формы жизни, то есть как норму. У одного из героев, Жорочки, была поговорка «Все путем». Кто-то отравился токсичной жидкостью, решив использовать ее как алкоголь, чудом остался жив, и все путем; парнишка почти подросток переспал с пожилой пьяной родственницей, и все путем.


Лет через двадцать после Николая Никишина стала появляться «чернуха» в литературе и еще больше в кино, но Никишин был первым, и его творчество поражало. Мне казалось, что написать об этом, знать об этом важнее, чем о ГУЛАГе.

Вечером Коля позвонил моему мужу, но тот еще не вернулся с работы. Я угадала, что это звонит Никишин. Я представилась и сказала, что провела сегодня с ним и его героями целый день – один из интереснейших дней моей жизни. Я сказала, что уже не надеялась, что такая литература появится, и мы узнаем правду о своей стране и ее населении, но теперь он мне дал надежду, что это произойдет, и тогда может быть исчезнет пропасть между нами и его Марьиной Рощей. Когда он звонил в следующей раз, то сказал: «Здравствуйте, с вами говорит надежда русской литературы». Мы подружились. Коля часто приходил к нам, иногда оставался ночевать, приносил новые рассказы. Он писал много, и нам все нравилось. Он никогда не читал своих рассказов вслух, как это делают авторы, как это делали другие наши пишущие друзья. Когда читает автор, когда к тексту присоединяется интонация его создателя, которая играет роль подтекста, то произведение воспринимается легче, и мысль автора понятнее. Потом, когда это же произведение читаешь сам, то, как правило, испытываешь легкое разочарование. Николай не читал, он приносил и давал нам в руки листы, и мы тут же принимались читать. А потом обсуждали. Собственно, критический анализ, советы, как сделать лучше, тут были неуместны. Николай был стихийным художником, а на стихию нет управы, и не надо. Мы говорили только о своих впечатлениях. Коля любил своих героев и хорошо их понимал. Он был плоть от плоти. Я сказала мужу: «Коля не такой человек, как мы. Он с корнями. Он за своего Жорочку глотку перегрызет». И Коля обрадовался, что я это понимаю.

Никишин носил свои рассказы в журналы: «Новый мир», «Знамя», «Юность», может и еще куда-нибудь. Его всюду очень хорошо принимали, приветливо, с распростертыми объятьями – прекрасно понимали, с кем имеют дело. Удобно усаживали, поили чаем и вместе с ним горько горевали, что напечатать эти рассказы нельзя. Легче было протолкнуть «Один день Ивана Денисовича», чем какой-либо рассказ Николая. Рассказы, как положено, отдавали на внутреннюю рецензию. И эти рецензии часто были хорошие и даже восторженные. Такую рецензию написала Мариэтта Омаровна Чудакова для «Нового мира». Большую – страниц девять. Она написала ее на самом высоком своем уровне, серьезно и блестяще. Хотела хоть этим утешить автора. Николай с этой рецензией не расставался, а теперь я не знаю, куда она делась. Мариэтта Омаровна у себя пока не нашла, мы к ней обращались. Я считаю для нее это тоже потеря. В одном журнале Коле советовали обратиться к «хорошим людям» из другого журнала (фамилии называли), но те, хорошие люди, были также бессильны, как эти хорошие люди. Опубликовать Никишина было невозможно.

Николай сидел в отрочестве или подростковом возрасте за какую-то мелкую кражу. Он рассказывал, что они с ребятами нанимались колоть дрова и часть дров незаметно откладывали себе и продавали. На этом попались. Я не знаю, сколько Николай пробыл в зоне (я старалась не касаться этой темы, комплексов у него и без того хватало), но по лицу его было заметно, что он там был. Я не знаю, замечали ли вы, что на лице у бывших зэков есть что-то, какой-то знак, по которому видно, что человек был в зоне. У некоторых это больше заметно, у некоторых меньше (у Коли было меньше). Но сами бывшие зэки друг друга узнают и относятся друг к другу очень нежно.

Однажды в жаркий летний день мы проходили мимо пивной (была такая на углу Пятницкой и Климентовского переулка) – просто небольшое пространство, огороженное легким забором, внутри ограды высокие столики и палатка, где продавалось пиво), и нам захотелось холодного пива, но очередь была очень большая, простоишь, на прогулку времени не останется. Мы решили отказаться от пива, но Николай сказа: «Идите, занимайте стол, я сейчас пройду вдоль очереди, может впереди знакомого встречу. Мы удивились, какие у него знакомые в нашем районе, но столик заняли. Николай подошел к началу очереди и сразу, мы даже не заметили как, у него в руках оказались три кружки пива. Он пошел к нашему столу, за ним шел парень, тоже с тремя кружками. Он поставил их на наш стол, и выложил откуда-то на бумажной салфетке три, явно домашних, бутерброда, ласково похлопал Колю по плечу и ушел. Муж говорил, что куда бы он ни приходил с Колей, всюду к Коле подходили люди, радостно с ним здоровались, и тут же появлялось все, что Коле было нужно. Тайное братство зэков, незнакомое и невидимое нам, члены которого узнают друг друга с полвзгляда.

Коля был женат на Нинель Осиповне Шереметевой, красивой женщине, старше Коли. Познакомились они так. Коля на предприятии, где работал, решил поступить в вечернюю школу. У него даже аттестата зрелости не было, а он собирался в институт. Он пришел в школу пьяный, и вахтер его не пускал. Коля доказывал, что он ученик этой школы, но вахтер не верил. В это время к двери подошла Нинель Осиповна, она шла на работу. В этой школе она преподавала русскую литературу. Она сказала вахтеру: «Почему вы его не пускаете? Это мой ученик». И взяла его с собой. О Нинель Осиповне нужно сказать несколько слов. Это явление. Понимающие люди знают, что ее имя, прочитанное справа налево – Ленин. Когда родилась Нинель Осиповна, оно было распространено. Так называли девочек в честь Ленина. Это имя как бы тайный знак. Отец Нинель Осиповны был заместителем Серго Орджоникидзе. Он был репрессирован и расстрелян тогда, как Серго успел застрелиться сам. Нинель Осиповна была фанатичной советской патриоткой и верила, что если каждый на своем месте будет работать с полной самоотдачей, то коммунизм наступит или будет построен так скоро, что, может быть, наши дети его увидят. Сама она работала не просто с полной самоотдачей, а жертвуя собой. Ее ребята в вечерней школе, в большинстве своем такие как Никишин - пьющие, прошедшие через зону и не стопроцентно психически здоровые («А кто не псих, а вы не псих?» – как писал Галич) - были очень нелегкими учениками. Их нужно было удержать в школе, учить, бороться с их депрессиями, комплексами, фобиями, своевременно призвать на помощь врача. Нинель Осиповна не знала покоя ни днем, ни ночью. Не всякая мать способна сделать для своего сына то, что Нинель Осиповна сделала для своих учеников. Ее жизнь была борьбой за каждого ученика. И вышла замуж она за одного из них.

Она была очень высокого мнения о творчестве и таланте Николая и хотела быть все время рядом с ним и помогать развиваться этому таланту, создавать условия для его развития. Игорь Тареев сказал Коле: «Такое впечатление, что Нинель не выпускает из рук шашку своего отца и не выходит из сражения». Коля ответил: «Конечно, это так, иначе жить она не может». Нинель кончила режиссерские курсы и кроме школы делала что-то и в этой профессии. Талантливая была. У них с Колей родилась дочь. Жить с Колей и вообще жить вместе двум талантливым людям стало настолько трудно, что они развелись, но это ничего не изменило в их отношениях.

У Коли и Тареева в больнице был еще один друг – Слава Богатырев. Он былталантливый художник, работал на фабрике Гознак, гравировал деньги и марки. Можете себе представить, какой нужно иметь верный глаз и точную руку, чтобы заниматься этим. Ведь там испортить ничего нельзя. Слава Богатырев был урод. Крупная мужская голова, тонкая шея, почти нормальное мужское туловище и очень коротенькие ножки. Весь его рост был наверно метр с небольшим, а может и только метр. Поскольку Никишин написал рассказ о Славе, а я собираюсь поставить этот рассказ на нашем блоге, я считаю возможным рассказать о моем знакомстве с Богатыревым.

Было так. После работы я лежала на тахте, читала и ждала мужа, прислушивалась к двери. У Игоря была особая манера отпирать замок, я такой больше не встречала. Все люди делают два движения: вставляют ключ в скважину и поворачивают его. Как бы близко не следовали одно за другим эти движения, все равно можно было услышать, что их два. Игорь открывал замок одним движением. Я всегда слышала, что входит именно он. Я услышала, что Игорь отпирает замок и стала смотреть в верхний угол двери. Обычно, войдя в квартиру, он делал два шага к двери нашей комнаты, заглядывал, какова я сегодня, и шел раздеваться. И на этот раз дверь приоткрылась, но голову Игоря в верху дверного проема я не увидела. Я посмотрела ниже и на расстоянии примерно метра от пола увидела большую мужскую голову, мне показалось, что она держится не на чем, просто висит в воздухе. Я лежала так, что пола мне было не видно. Голова качнулась и поплыла ко мне. Я не трусиха. Но это было настолько страшно и непонятно, что я закричала не своим голосом: «А-а-а!!! Что это??!!!» И услышала в ответ приятный мужской голос: «Это я, Слава, пришел вас навестить». Я опомнилась, и мне стало безумно стыдно. Я стала бормотать: «Извините, я крепко спала, у меня температура, вы меня неожиданно разбудили, открыв дверь, и я не могла ничего понять, где я, откуда незнакомый человек?» Тут вошел Игорь и сказал: «Идите обедать, стол накрыт. Линка, ты идешь?» Я сказала, что уже пообедала, плохо себя чувствую, и не буду вставать. Слава пробыл у нас до позднего вечера. Они с Игорем слушали пластинки, смотрели фотографии, разговаривали о чем-то. Я не выходила. Потом я услышала, что они в передней одеваются, и Игорь собирается проводить Славу до метро. Я вышла в переднюю попрощаться. Слава сказал: «А, все-таки вышла?» Я сказала: «Мне ужасно не повезло. Я от Игоря слышала о вас столько хорошего и интересного, а вы пришли в такой день, когда я больна и совершенно не способна к общению. Ну, ничего. Надеюсь, мы еще увидимся». Мужчины ушли. Моя дочь вошла ко мне, села рядом и сказала: «Мы с тобой пробыли со Славой немножко, и для нас это оказалось испытанием. А наш папа проехал с ним на городском транспорте через весь город, и конечно, все на них обращали внимание. Мы бы с тобой так не могли, а папа даже не заметил специфики ситуации». У моего мужа действительно было такое свойство. Он очень хорошо разбирался в людях: хороший-плохой - он понимал с первого взгляда, не ошибался никогда, у него как будто был счетчик Гейгера. Если мы с ним расходились во взглядах, то очень скоро обнаруживалось, что прав он. Это его понимание касалось внутреннего мира человека, и только он и был важен. Внешних недостатков, даже уродства, Игорь просто не замечал и не понимал, что другие замечают. Я этого его качество очень ценила и очень удивлялась ему.

Однажды Николай принес к нам чемодан рукописей и сказал: «Пусть будут у вас». Мы обрадовались. С Колиными странностями ни за что нельзя было быть спокойным, и ни в чем уверенным. Вдруг ему придет в голову та же мысль, что Гоголю пришла, когда он сжег вторую часть «Мертвых душ». Потом Коля долго у нас не появлялся. И тут, умер мой муж. Его смерть была для меня индивидуальным концом света, и ни Николай, ни его рукописи, ни вся мировая литература и ничто другое меня больше не интересовало. Тяжелая клиническая депрессия продолжалась восемь лет. Когда я воскресла, чего уже никто не ожидал, меня удивило, что за все это время Коля не приходил ни разу. Словом, я вновь начала жить, и меня стали опять тревожить рукописи Николая.

Продолжение следует...
Tags: Никишин
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 18 comments