Энгелина Борисовна Тареева (tareeva) wrote,
Энгелина Борисовна Тареева
tareeva

Category:

Москва. Студенческая жизнь. Как мы жили. Последнее. 7

В рассказах Чехова меня интересовала главная загадка этого писателя: каким образом в его рассказах создается атмосфера и настроение. Стараясь это понять, я даже переписывала рассказы от руки, считая, что в процессе медленного переписывания, совершая те же движения рукой, какие совершал Антон Павлович, я стану как бы им и проникну в тайны его творчества. Но не проникла. Еще хуже в этом плане обстояло дело с «Тремя сестрами». Я специально купила коробку хороших цветных карандашей и подчеркнула реплики каждого действующего лица своим цветом: Ольгу – черным, Машу – красным, Ирину – зеленым, их брата Андрея – желтым, Наташу – оранжевым, Соленого – синим, Чебутыкина – коричневым и т.д. После этого я могла прочесть «партию» каждого персонажа отдельно. И тут обнаружилось неожиданное.



Каждый из действующих лиц произносил несколько фраз, которые он повторял в течение всей пьесы с небольшими вариациями и с добавлением нескольких слов, связанных с сегодняшними событиями. Даже когда был убит Тузенбах, и сестры узнали об этом, они не побежали на место убийства, хотя бы проститься с покойным бароном, а продолжали говорить все то же:

“Маша. О, как играет музыка! Они уходят от нас, один ушел совсем,совсем навсегда, мы останемся одни, чтобы начать нашу жизнь снова. Надо жить... Надо жить...

Ирина (кладет голову на грудь Ольге). Придет время, все узнают, зачем все это, для чего эти страдания, никаких не будет тайн, а пока надо жить... надо работать, только работать! Завтра я поеду одна, буду учить в школе и всю свою жизнь отдам тем, кому она, быть может, нужна. Теперь осень, скоро придет зима, засыплет снегом, а я буду работать, буду работать...

Ольга (обнимает обеих сестер). Музыка играет так весело, бодро, и хочется жить! О, боже мой! … О, милые сестры, жизнь наша еще не кончена. Будем жить! Музыка играет так весело, так радостно, и, кажется, еще немного, и мы узнаем, зачем мы живем, зачем страдаем... Если бы знать, если бы знать!”


Мы с Игорем Тареевым оба были потрясены. Ведь когда пьесу играют на сцене, это незаметно, и опять же главное – настроение, атмосфера, откуда они берутся? Как это сделано?! Каким образом?!! Так и непонятно.
Я взяла тему «Положительный герой у А.П. Чехова», чтобы понять, видел ли Антон Павлович в жизни положительного героя, а если и не видел, то был ли у него какой-то идеал человека. Ни того ни другого я не нашла. Некоторым своим героям он очень сочувствовал, некоторых жалел, я имею в виду героев «Скучной истории», «Дамы с собачкой», «Архиерея» и многих других, но никто из них не был положительным героем, человеком, которому нужно подражать. Одно время Чехов был увлечен путешественником Н. Пржевальским и писал об этом. Но уже в «Дуэли» об одном из персонажей, фон Корене, явно носителе черт характера Пржевальского, герой повести Лаевский говорит иронически и очень убедительно, и ясно, что он высказывает мнение самого Чехова:

«Я отлично понимаю фон Корена. Это натура твердая, сильная, деспотическая. Ты слышал, он постоянно говорит об экспедиции, и это не пустые слова. Ему нужна пустыня, лунная ночь; кругом в палатках и под открытым небом спят его голодные и больные, замученные тяжелыми переходами казаки, проводники, носильщики, доктор, священник, и не спит только один он и, как Стенли, сидит на складном стуле и чувствует себя царем пустыни и хозяином этих людей. Он идет, идет, идет куда-то, люди его стонут и мрут один за другим, а он идет в идет, в конце концов погибает сам и все-таки остается деспотом и царем пустыни, так как крест у его могилы виден караванам за тридцать - сорок миль и царит над пустыней. Я жалею, что этот человек не на военной службе. Из него вышел бы превосходный, гениальный полководец. Он умел бы топить в реке свою конницу и делать из трупов мосты, а такая смелость на войне нужнее всяких фортификаций и тактик».

Чехов говорил о том, какая прекрасная жизнь будет в России через 200-300 лет. Вероятно, и появление положительного героя он ожидал в то же время. Антон Павлович писал в одном из писем, что у классиков (он имел в виду писателей, писавших до него, не в серебряном, а в золотом веке русской литературы) были идеалы, в том числе идеал человека. И, если они не находили идеала в жизни, и не изображали его, то все равно было ясно, что идеал у автора есть, и ясно, каков он. Поэтому, писал Чехов, их произведения опьяняют, а наши произведения никого опьянить не могут, разве только Стасова, но Стасов может опьяняться даже помоями (имеется в виду Владимир Васильевич Стасов).

Раз уж так получилось, что мы заговорили о русской литературе, я хочу привести высказывания Хемингуэя об этом предмете, я как раз сейчас его перечитываю. К Хемингуэю сейчас принято относится с некоторой иронией, а я его люблю также, как после первого с ним знакомства. Перед войной его пьеса «Пятая колона» была опубликована в журнале «Интернациональная литература». Был такой журнал. От нынешней «Иностранной литературы» он отличался и содержанием и объемом. Это была книга большого формата, толстая, страниц под тысячу. В этом журнале я прочла «Гроздья гнева» Дж.Стейнбека, причем мне кажется, весь роман поместился в одном номере журнала, и еще место осталось. «Пятая колона» меня поразила. Вообще Хемингуэй был потрясением для нас. Потом вышла книга «Пятая колона и 30 рассказов». Потом Хемингуэя почти не печатали, не то, чтобы он был запрещен, но не рекомендован. С кафедр институтов говорили о нем плохо, если вообще говорили. В Литинституте один из студентов, выходя на перерыв после лекции, обычно приставлял руки ко рту рупором и громко восклицал: «Хемингуэй!» - а потом, испугано оглядываясь, быстро убегал, как будто за ним гнались. У меня с Хемингуэем была ссора. Я бросила, не дочитав, «Зеленые холмы Африки», не могла простить автору его страсти к охоте. Года два в руки не брала. Потом Тареев прочел мне рассуждения о некоем художнике и его картине, очень интересные, и, увидев мое восхищение, сказал: «Между прочим, это я читаю из «Зеленых холмов Африки», то, что ты не стала читать». На этом моя ссора с любимым писателем кончилась. Высказывания Хемингуэя о живописи и о литературе, в частности русской, которую он очень любил, всегда были мне интересны, и я читала их с удовольствием. Сейчас, перечитывая любимого писателя, я опять получаю то же удовольствие. А так как вы, мои дорогие френды, его сейчас, наверное, не перечитываете, я хочу поделиться с вами этим удовольствием. Вот цитаты из «Праздника, который всегда с тобой»:

«С тех пор как я обнаружил библиотеку Сильвии Бич, я прочитал всего Тургенева, все вещи Гоголя, переведенные на английский, Толстого в переводе Констанс Гарнетт и английские издания Чехова. В Торонто, еще до нашей поездки в Париж, мне говорили, что Кэтрин Мэнсфилд пишет хорошие рассказы, даже очень хорошие рассказы, но читать ее после Чехова – все равно что слушать старательно придуманные истории еще молодой старой девы после рассказа умного знающего врача, к тому же хорошего и простого писателя. Мэнсфилд была как разбавленное пиво. Тогда уж лучше пить воду. Но у Чехова от воды была только прозрачность. Кое-какие его рассказы отдавали репортерством. Но некоторые были изумительны».

И ещё:

«У Достоевского есть вещи, которым веришь и которым не веришь, но есть и такие правдивые, что, читая их, чувствуешь, как меняешься сам,– слабость и безумие, порок и святость, одержимость азарта становились реальностью, как становились реальностью пейзажи и дороги Тургенева и передвижение войск, театр военных действий, офицеры, солдаты и сражения у Толстого. По сравнению с Толстым описание нашей Гражданской войны у Стивена Крейна казалось блестящей выдумкой больного мальчика, который никогда не видел войны, а лишь читал рассказы о битвах и подвигах и разглядывал фотографии Брэди, как я в свое время в доме деда. Пока я не прочитал «Chartreuse de Parme» Стендаля, я ни у кого, кроме Толстого, не встречал такого изображения войны; к тому же чудесное изображение Ватерлоо у Стендаля выглядит чужеродным в этом довольно скучном романе. Открыть весь этот новый мир книг, имея время для чтения в таком городе, как Париж, где можно прекрасно жить и работать, как бы беден ты ни был, все равно что найти бесценное сокровище».

«– Я все думаю о Достоевском, – сказал я. – Как может человек писать так плохо, так невероятно плохо, и так сильно на тебя воздействовать?

– Едва ли дело в переводе, – сказал Ивен. – Толстой у Констанс Гарнетт пишет хорошо.

– Я знаю. Я еще не забыл, сколько раз я не мог дочитать «Войну и мир» до конца, пока мне не попался перевод Констанс Гарнетт.

– Говорят, его можно сделать еще лучше, – сказал Ивен. – Я тоже так думаю, хоть и не знаю русского. Но переводы мы с вами знаем. И все равно, это чертовски сильный роман, по-моему, величайший на свете, и его можно перечитывать без конца.

– Да, – сказал я. – Но Достоевского перечитывать нельзя. Когда в Шрунсе мы остались без книг, у меня с собой было «Преступление и наказание», и все-таки я не смог его перечитать, хотя читать было нечего».


И еще:

«– Достоевский был сукиным сыном, Хем, – продолжал Ивен. – И лучше всего у него получились сукины дети и святые. Святые у него великолепны. Очень плохо, что мы не можем его перечитывать.

– Я собираюсь еще раз взяться за «Братьев Карамазовых». Возможно, дело не в нем, а во мне.

– Сначала все будет хорошо. И довольно долго. А потом начинаешь злиться, хоть это и великая книга.

– Что ж, нам повезло, когда мы читали ее в первый раз, и, может быть, появится более удачный перевод».


И ещё:

«...чудесный мир, который дарили тебе русские писатели. Сначала русские, а потом и все остальные».

Хемингуэй очень любил Тургенева. Особенно «Охотничьи рассказы» - тема была близка. Он восхищался и описаниями природы, пейзажем у Тургенева, значит, в переводе они получились. Я не ожидала, считала, что это непереводимо.

О том, что Достоевский был очень плохой писатель, любил говорить Владимир Набоков. Он читал лекции по русской литературе чуть ли не в Оксфорде, а также в одном из университетов США. Читая его лекцию о Достоевском, я умирала со смеху. Он не оставил от творчества этого писателя камня на камне. Самое смешное, что все, что говорил Набоков, было верно: «Все герои Достоевского говорят языком господина Достоевского» и пр… Когда я смотрела сериал «Идиот» то, что произносят персонажи казалось мне ужасным. Я думала: не может быть, что у Федора Михайловича это так, это какая-то отсебятина. Я взяла «Идиота» и во время фильма сверяла текст по книжке, как меломаны, которые на концерт в консерваторию приносят с собой партитуры исполняемых произведений. Все оказалось верно. Создатели фильма очень бережно отнеслись к тексту классика. В том, что мне не нравилось, был виноват не сценарист, а автор романа. Достоевский – загадка, и власть его над человеком столь же неодолима, сколь и необъяснима. Я в детстве пыталась ей сопротивляться. Читала, понимала, что автор хочет со мной сделать и мысленно говорила ему: «Врешь, не возьмешь, не заставишь, не поддамся». И поддавалась.

Недавно я читала книгу южно-африканского писателя нобелевского лауреата Дж. М. Кутзее «Осень в Петербурге», роман о Достоевском. Тема этого романа «Достоевский и нечаевщина». Сам Нечаев — один из персонажей книги. Кутзея хотел написать эту книгу в стиле самого Достоевского. Не знаю, удалась ли ему стилизация, но перед переводчиком стояла трудная задача как бы обратного перевода. Читая Кутзее, я опять подивилась власти Достоевского над человеком. Впрочем, это русская тема кажется становится модной. Том Стоппард написал «Два берега утопии», и пьеса, действие которой продолжается несколько часов, идет в театрах во многих странах и у нас тоже. Несколько часов одних разговоров, а вот подишь-ты. Всех стало интересовать, как и откуда Россия пришла к Октябрьской революции, не экономические, а социально-психологические причины. Спохватились, когда у самих почва заколебалась под ногами. Стали изучать и изображать отдалённых предтеч русской революции.

Продолжение следует.
Tags: Хемингуэй, Чехов
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 20 comments