Энгелина Борисовна Тареева (tareeva) wrote,
Энгелина Борисовна Тареева
tareeva

Categories:

Студенческие годы. Зимние каникулы в Красновидове. Продолжение

В пансионате, как во всех других местах отдыха, шел отчаянный флиртеж, атмосфера возвышенной влюбленности смешивалась с другой атмосферой, пряной и нечистой. По вечерам общество собиралось на балюстраде. Там стоял длинный низкий стол и вокруг него маленькие кресла. В первый же вечер я присоединилась к обществу на балюстраде, хотелось посмотреть, какой здесь народ, не найду ли кого-нибудь своего, с кем можно подружиться. Отношения между мужчинами и женщинами меня тоже интересовали, в связи с моей проблемой, из-за которой я уехала из Москвы.

Я увидела парня, вусмерть влюбленного в девушку или скорее молодую женщину, которую звали Надя. Надя посидела недолго, встала и пошла к лестнице. Я подошла к ограде балюстрады, чтобы разглядеть ее получше в движении, когда она будет спускаться. Разглядела и подумала, что у парня хороший вкус. Он шел за ней и просительным жалобным голосом говорил: «Надя, хочешь пойдем...» (куда он предлагал пойти, я не расслышала). Надя резко ответила: «Нет». Он предложил: «Может ты хочешь...» (дальше мне было не слышно). В ответ такое же резкое: «Нет». Парень уже очень жалобным голосом: «А чего ты хочешь?» В ответ: «Ничего».


Когда общество стало расходиться, я пошла в свою комнату. Она была четырехместная. Три девушки, которые жили со мной, уже доживали свой срок. Они были с прошлого заезда. Они, лежа в постелях, оживленно обсуждали пансионатские дела, и часто мелькало имя Толя. Я спросила, кто это Толя, был ли он сегодня на балюстраде? Они ответили, что был, и стали мне его описывать. Я сказала, что поняла, можно больше не описывать – Толя – это парень, влюбленный в Надю. Они удивились, откуда я знаю, ведь я первый день в пансионате, кто мне мог рассказать, и интересно, что именно рассказали. Я объяснила, что никто мне не рассказывал, я сама видела, целый вечер просидев на балюстраде. Они сказали: «Какие филологи проницательные. Нам казалось, что ничего нельзя заметить. Толя и Надя и сидели не рядом».

В нашем заезде образовалась пара с отношениями, самыми для меня отвратительными. Его звали Федя, и он был из тех людей, которым нужно непременно кого-то себе подчинить, нужно чтобы его беспрекословно слушались, не смели возразить, словом, нужны отношения по типу «господин и раб». Особенно в отношениях с женщиной - «господин и рабыня». Властвовать, отнять свободу, владеть безраздельно телом и душой, делать с ней что хочешь, и чтобы она делала, что он хочет, смотрела в глаза, как собака. Он сразу высмотрел женщину, Анну, с которой это возможно. Я не могла на это смотреть. И старалась в их строну не глядеть. Обедали мы в разных залах, но между залами был большой проем и их столик с одной стороны этого проема, а мой с другой, так что, подняв глаза от тарелки, я сразу видела, как они обедают. Она ела то, что он велел и сколько он велел. Он мог отодвинуть тарелку, с которой она ела и собиралась доесть, и подвинуть ей другую, а она покорно на него смотрела. Он передал через Олега, с которым у меня завязались дружеские отношения, что просит меня не стоять у перил балюстрады, потому что это их с Аней место. Я уступила, не стала с ним воевать, хотя очень хотелось. Олег сказал: «Федор тебя очень не любит, не знаю почему, ведь ты с ним слова не сказала». Я очень хорошо понимала почему, но отдала должное его проницательности, я с ним действительно слова не сказала, но он почувствовал во мне органического врага.

Олег рассказывал мне о себе, жаловался: у него была любовница, он так и назвал ее любовница – зубной врач. К любви она относилась так: когда они оставались наедине, она говорила: «Ну-с, совокупимся» или «Итак, совершим половой акт». Его обижал и оскорблял, и даже утомлял ее цинизм. Зато с ней все было просто. Он потянулся ко мне, человеку противоположному, но со мной возможны только платонические отношения. Его обиженной душе и такие были нужны, все же, он меня поцеловал и как-то особенно, очень профессионально, что-то во мне шевельнулось от его поцелуя, чего я не хотела. Я подумала, что его стоматолог кое-чему его научила, и решила больше с ним наедине не оставаться. Олег дружил с Виктором, мужчиной лет 35, и мы часто проводили время в комнате Виктора вчетвером (Виктор жил один): Виктор, мы с Олегом и еще одна женщина. Эта женщина обычно сидела, молчала и почти не двигалась, не совсем понятно было, зачем ей компания. Олег сказал, что ему не нравятся такие женщины, какие-то неживые. Я ответила, что я такая же, с той точки зрения, с какой он сейчас о ней судит. Он сказал: «Нет, ты не такая, как ты вцепилась Виктору в волосы мгновенным движением, мы даже движение твоей руки не успели заметить, а голова Виктора уже качалась во все стороны». Виктор был злой. Он говорил злые вещи, я не выдержала и вцепилась в его густую, кудрявую, черную шевелюру и как следует его оттаскала за волосы. Ему сначала это понравилось, но потом стало по настоящему больно, и он говорил: «Лина, отпустите меня, я больше не буду».

У директора пансионата были два огромных дога. Очень добрые собаки. Они свободно ходили по территории, всегда вместе, плечом к плечу, и тыкались носами в ноги отдыхающих. Однажды они подошли к нам, и Виктор сильно ударил кулаком сначала одну собаку, потом другую. Я спросила, зачем он это сделал, он сказал, что директор их откармливает пансионатскими харчами. Причем здесь собаки было не ясно. Какая-то странная логика.

Кормили в пансионате неплохо. Я однажды сказала, сидя на балюстраде, где собралось большое общество, что приятно удивлена здешней кухней. Когда я сюда ехала, то боялась, поскольку пансионат университетский, что здесь будут кормить, как в университетской столовой. А университетская столовая - самая плохая в Москве и окрестностях, там кормят как в войну, или как в зоне. Тут какая-то девушка стала за университетскую столовую заступаться таким тоном, как будто я лично ее обидела. Я спросила у нее, ела ли она когда-нибудь в университетской столовой, и тут выяснилось, что она дочь директора этой столовой, и она думала, что я это знаю и поэтому о столовой заговорила. Вот как можно попасть в неловкое положение.

В пансионат приехала группа глухонемых. Среди них была молодая женщина со светлой косой вокруг головы, красивая, настоящая Гретхен. Кроткое лицо, кроткий взгляд синих глаз, кроткая улыбка розовых губ. Она обычно сидела в комнате, где все собирались по вечерам, где работал массовик-затейник. Она сидела, смиренно сложив руки на коленях, как хорошая девочка. Ее лицо как будто говорило: «Я послушная, я никогда не буду вам возражать, я вас всех люблю, и с каждым из вас согласна». Эта глухонемая женщина свела с ума всех пансионатских мужчин. Все побросали своих дам и кружились вокруг нее. Как складывались их отношения с ней, я конечно, не знаю. Я видела только то, что происходило в игровой комнате, но впечатление было сильное.

Срок моего пребывания в Красновидове заканчивался и Виктор предложил мне купить еще путевку напополам. И тогда мы сможем прожить здесь еще неделю. Я согласилась. Я чувствовала, что мне еще рано возвращаться в Москву. Деньги на дорогу я тоже взяла у Виктора. Мы договорились, что он заедет в университет, и там я верну ему деньги. Мы так и поступили. Когда он пришел в университет, я поняла, что он рассчитывал здесь, среди студенток найти ту, которая станет для него отдушиной в его, вероятно, не совсем благополучной жизни, которая сделала его таким злым. Но из этого ничего не получилось. Хотя я познакомила его со своими подругами, и он провел с нами вечер.
Tags: 1952, каникулы
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 7 comments