Энгелина Борисовна Тареева (tareeva) wrote,
Энгелина Борисовна Тареева
tareeva

Categories:

Москва. Студенческие годы. Как мы жили. Продолжение 3.

Дорогие друзья! Большое спасибо всем, кто поздравил меня с днём рождения.

Дух перемен носился в воздухе. Культурная жизнь в Москве кипела ключом. Начались вечера поэзии в Политехническом музее. Там выступали молодые поэты, новая генерация: Евгений Евтушенко, Андрей Вознесенский, Белла Ахмадулина, Юна Мориц и другие, а также военные поэты, а вместе с ними и старые любимые поэты. Зал был всегда набит битком. После окончания авторов окружали и долго не давали уйти, провожали домой, я однажды видела, как машину с Женей Евтушенко внутри несли на руках до улицы Дзержинского (не знаю, как она теперь называется), почти до сквера донесли. Я не пропускала вечеров поэзии.


Однажды у меня был сильный кашель, но я все-таки пошла. Справиться с кашлем не могла. Зажимала рот платком и все равно кашляла. Мой сосед, солидный мужчина, наклонился ко мне и сказал на ухо: «Перестаньте кашлять». Я сказала: «Я ухожу, не могу не кашлять и сама ничего не слышу, и вам мешаю». Я встала, но тут на сцене появился Александр Межиров, мой любимый, и я решила, постараться сдержаться, а Межирова послушать. Он читал в своей характерной манере: делал резкие движения по очереди правой и левой рукой от плеча к колену, как будто рубил саблей. Я не кашлянула ни разу. Потом на сцене, вот это была неожиданность, появилась Любовь Фейгельман. Знаменитая Любка Фейгельман, которую все знали по стихотворению Ярослава Смелякова, посвященному ей и названному ее именем. Я считаю, что это лучшее стихотворение Смелякова. Помните?

Посредине лета
высыхают губы.
Отойдем в сторонку,
сядем на диван.
Вспомним, погорюем,
сядем, моя Люба,
Сядем посмеемся,
Любка Фейгельман!

Гражданин Вертинский
вертится. Спокойно
девочки танцуют
английский фокстрот.
Я не понимаю,
что это такое,
как это такое
за сердце берет?

Я только начало процитировала, чтобы напомнить. Это очень длинное стихотворение. В это время Любовь Фейгельман не была публичным человеком, и многие, в том числе и я, видели ее впервые. Я не отрывала от нее глаз. Она выглядела молодо, у нее были настоящие пепельные волосы, она свободно держалась, но как раз потому, как она держалась и двигалась, можно было определить, что она принадлежит не к нашему поколению. Я перестала кашлять и просидела вечер до конца. Из старых поэтов выступал Михаил Светлов. Мой сосед сказал мне опять шепотом в ухо: «Теперь я понял вашу тактику, вы «закашливали» поэтов, которые вам не нравились, а на самом деле никакого кашля у вас нет». Потом он проводил меня домой, пешком, от Политехнического до Выползова переулка, вблизи станции «Проспект Мира», которой тогда еще не было в помине. Это тоже характерно для того времени. Девушек домой провожали. Раз уж так получилось, что я оказалась одна, он не мог меня не проводить, хотя улицы были совершенно безопасны. Он оказался командировочным из Одессы. В Одессе он был директором какого-то завода. Мы с ним и о заводе поговорили, но конечно больше всего о стихах. Директор одесского завода любил и понимал поэзию. Я была рада, что могу ему почитать то, что еще не было опубликовано. Он готов был слушать бесконечно, все время просил: «Еще, еще». Прекрасная получилась прогулка, я потом часто вспоминала директора и его тонкие высказывания о стихах.

Оживилась и выставочная деятельность. Нам наконец показали Пикассо, достаточно полно. В сущности мы его не знали. А здесь огромная выставка, занимающая почти все залы. Я нигде не слышала таких яростных споров, как на выставке Пикассо. Он для многих оказался неожиданностью. Я слышала, как спорила группа русских студентов и китайцев. Китайцы хорошо говорили по-русски. Они говорили: «Это нельзя назвать новым искусством, новое – это которое лучше старого, указывает путь и доступно народу, а это не новое, а просто другое». Я хорошо понимала китайцев. Не так давно, лет пять назад, я рассуждала также. Но теперь я относилась к искусству совсем иначе.
Была выставка Александра Тышлера, тоже большая и полная. Раньше мне не случалось его видеть. Помню, на этой выставке я шла по залу, а навстречу мне шел высоченный парень, он взял меня за плечи, приподнял и сурово сказал в лицо: «Вы видели «Балаганчик»? Ведь это конец света!» Отбросил меня и пошел дальше. А я повернула и пошла обратно. Я видела «Балаганчик», но что это конец света я не почувствовала. И пошла еще постоять возле него.

Была выставка Билибина. Таким нас тоже не баловали, и народ на нее валил валом. В зале всегда была «Книга отзывов». очень интересная, такая же интересная как сами выставки. На выставке Билибина кто-то написал: «Здесь русский дух, здесь Русью пахнет». Следующий ему возразил: «Причем здесь русский дух? Билибин великий стилист. Посмотрите его иллюстрации к сказкам братьев Гримм. Там германский дух. Там Германией пахнет. Также аутентично, как здесь Русью». Полемика на эту тему в «Книге отзывов» еще некоторое время продолжалась и закончилась такой записью: «Так пахнет или не пахнет?» и подпись Гамлет, принц Датский. В «Книгу отзывов» можно было писать все что угодно. Цензура здесь была невозможна. И там появлялись иногда довольно смелые высказывания. Какой-то благонамеренный гражданин возмутился этим и написал: «Безобразие, что хотят, то и пишут. Возле книги надо поставить дежурного»,- а следующий добавил: «С винтовкой».

В каждой «Книге отзывов» непременно было длинное стихотворение с впечатлениями от выставки. Оно было подписано Карп Кроткий. Вот как можно хорошо придумать: поэт бездарный, стихи не публикуются, а вся интеллигентная Москва о тебе знает. А через некоторое время в «Книге отзывов» появился еще отзыв в стихах, покороче, и подпись другая и возраст юного автора указан. Восторгам не было границ. Все на разные лады восклицали: «Карпуша, вот твоя смена!»

Вернулся из эмиграции замечательный скульптор Эрьзя. До отъезда из России он работал в стиле модерн. По национальности принадлежал к одному из мордовских народов. Его псевдоним – это название его народности. В эмиграции он жил в Аргентине и ваял в основном из растущего только там особого дерева, очень твердого и имеющего какой-то живой цвет. Он привез с собой два или три судна этого дерева, чтобы хватило до конца дней. Ему дали мастерскую – большой подвал на Песчаной улице, и в Москве появилось еще одно место, где можно было собираться, и наслаждаться искусством, и говорить о нем. Я очень полюбила Эрьзю. В его мастерской у меня почему-то сердце успокаивалось. Когда мне было плохо, я ехала на Песчаную и в этой мастерской, в каком бы я состоянии не приехала, часа через два приходил покой, спасибо Эрьзе за это. Ему долго не организовывали выставку, а потом организовали небольшую, на Кузнецком мосту. Мы подошли утром и помогали разгружать экспонаты и расставлять. Выставка пользовалась большим успехом.
Tags: 1954, 1956, Воспоминания, Москва
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 22 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →