Энгелина Борисовна Тареева (tareeva) wrote,
Энгелина Борисовна Тареева
tareeva

Москва. Студенческие годы. Продолжение

Продолжение поста tareeva.livejournal.com/59448.html.

Поехали в «Ленинград». К нам подошла и приветливо поздоровалась незнакомая нам старушка, взяла Германа под руку и отвела в сторонку. Я спросила Игоря: «А бабуля тоже с нами пойдет?» Игорь сказала: «С Германом все может быть, а что она в него влюблена, это и слепой заметит». Я сейчас пишу «бабуля», но ей верно было около пятидесяти, во всяком случае допенсионный возраст. Герман познакомил нас. Ее звали Мария Алексеевна. Она была его сослуживицей по журналу «Семья и школа», где он тогда работал. Типичный советский ШКРАБ (школьный работник), и ее угораздило влюбиться в Германа, она должна была его ненавидеть, но вот поди-ж ты. Герман через Марию Алексеевну и Юза в «Семью и школу» пристроил. Там и понятия не имели, что он из себя представляет. Он у них стал любимым автором, и гонорар ему платили по высшей ставке.

Первое время после знакомства с Плисецким, я его презирала за его неразборчивость в связях, и она у меня вызывала брезгливость. А потом я его даже зауважала, он был «рыцарь любви», и если ему кто-нибудь бросал перчатку вызова на любовный поединок, то он не мог ее не поднять, кто бы ее не бросил.


Мы вошли в ресторан «Ленинград». Я - в первый раз и в последний. Это был сталинский классицизм, к тому же еще украшенный всякими цветными штучками-дрючками, словом «бездна вкуса». Время было утреннее, и ресторан был почти пуст. Мы выбрали удобный столик, сели, и почему-то нам стало хорошо. Еда была вкусная, вино очень приличное, мы любили друг друга. Разговоры были о проблематике журнала «Семья и школа». Я понятия не имела, как это интересно. К тому же, я испытывала жалость к Марии Алексеевне и старалась сделать все, чтобы ей было с нами приятно. Словом, я была при деле. Когда она задавала вопросы, я всегда отвечала то, что она хотела бы услышать, а когда она высказывала свои мысли, я с ними немедленно соглашалась. Она спрашивала: «Лина, вы верите в дружбу между мужчиной и женщиной?» Я отвечала: «Конечно верю» (это, кстати, была правда). «А можно ли любить не за что, вот человек некрасивый, не талантливый, может душа потянуться к нему? Может так быть?» Я отвечала: «Конечно может», - понимая, что Мария Алексеевна не теряет надежды. Она, суровой старый шкраб, может быть, полюбила впервые. У нее был взрослый сын, недавно женился, и она сейчас переживала медовый месяц с невесткой, об этом она нам тоже рассказала. Потом она сказала: «Молодые люди, нам надо пойти попудрить носики». И хотя мне не было надо, я с ней пошла. Идя по коридору, она прищелкивала пальцами и напевала из классической оперетты: «Частица черта в нас заключена подчас, огонь в груди моей, ты с ним шутить не смей» и т.д. Когда завтрак кончился, нам не хотелось расходиться. Герман сказал нам с Игорем потихоньку: «Сегодня у жены Юза Алешковского, Тамары, день рождения, можно пойти туда, но как быть с Марией Алексеевной? Можно себе представить, какой там сейчас дым коромыслом. Она испугается. Впрочем, рискнем. Там ведь Юз, а он умеет выдать попойку за партсобрание». И мы пошли на день рождение к тогдашней жене Юза Тамаре. Она жила в квартале, которого теперь вообще не существует. Там, где теперь площадь и стоит «Соловецкий камень», а прежде стоял Дзержинский, в наше время был жилой квартал – настоящий муравейник. В этом квартале, прямо напротив входа в Политехнический музей была библиотека Блока, кажется, единственное упоминание о Блоке в Москве. Мы вошли в квартиру, передняя была завалена пальто и плащами с пола и до потолка. В комнате было много народу, праздновали со вчерашнего вечера, так что ситуацию можно себе представить. Юз увидел Марию Алексеевну, сделал такое лицо, как будто это для него вовсе не неожиданность, радостно улыбнулся, протянул к ней обе руки и сказал: «Мария Алексеевна, как это мило, что вы пришли. Между прочим, в этой комнате бывала Клара Цеткин». Когда Мария Алексеевна услыхала такое невероятное сообщение, у нее стало лицо, как будто она стоит перед чудотворной иконой. Она благоговейно оглядела стены и потолок и тихо села на подставленный ей стул с тем же благоговейный выражением. Было часа три, так что «с вечера до полудня» я вам рассказала.

Однажды мы с Германом вдвоем были в кафе «Арарат». «Арарат» - это всегда свежая форель, долма, если кто любит, и армянский коньяк. Вышли из «Арарат» Герман говорит: «Поехали в Ленинград. Мы успеваем на ночной поезд. Утром будем в Ленинграде, целый день побродим по городу, может быть, на что-нибудь интересное попадем, ночным поездом вернемся в Москву, никуда не опоздаем». Я сказала: «А билеты? А деньги на билеты?» Герман сказал, что у него есть немного денег, сунем проводнику, он нас устроит. Когда мы уже выходили на платформу, Герман взглянул на свои ноги и схватился за голову. Он забыл в «Арарате» калоши, какие-то особенные калоши, которые недавно подарила ему мама, она очень беспокоилась, что он промачивает ноги. Мы вышли из вокзала и пошли обратно в «Арарат». Там гардеробщик сказал, что он не может найти наши калоши. Надо подождать, когда немного разойдутся, и галош станет меньше. Мы с Германом сели на диван в гардеробной, я положила ему голову на плечо и сразу уснула, и тут с грохотом открылась дверь, раздался шум, и ввалилась большая компания с Женей Евтушенко во главе. Женя увидел нас, спросил: «Ребята, что вы тут сидите, присоединяйтесь к нам, я гонорар получил, всех угощаю». Герман сказал, что он не может пойти, он караулит свои калоши, мамин подарок. Женя сказал: «Ну и карауль, ну Лина-то может пойти?» Но мне так уютно спалось на плече Германа, что я тоже не пошла. Наконец Герману надоело, он выругал гардеробщика, сам нашел свои калоши и мы ушли из «Арарата». В Ленинград в ту ночь мы не попали.
Tags: Алешковский, Плисецкий
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments