Энгелина Борисовна Тареева (tareeva) wrote,
Энгелина Борисовна Тареева
tareeva

Categories:

Москва. Студенческие годы. Продолжение.

В то время было множество направлений «борьбы» со всякими идеологическими грехами. Самой громкой была кампания антисемитская, которая кончилась «делом врачей» и смертью Сталина. В Университете происходило то же, что за его стенами, только в более острой форме и в большем объеме. Я училась на филологическом факультете, а что такое была сталинская политика в области литературы, все знают, да и я об этом уже писала. Все всё знают о тех, «кто мылил петлю в Елабуге», о тех, кто сходил с ума в Сучане. Об уничтоженных русских советских классиках и уничтоженных до одного советских еврейских классиках и почти всех, кто писал на идише. Когда идет речь о любой области деятельности в сталинские времена то это - кровь, репрессии, казни, использование самых разных способов замучить и погубить человека, довести до самоубийства, свести с ума. Уничтожали целые литературные объединения, часто очень интересные, например, обэриутов. Из обэриутов в живых остался один Николай Заболоцкий. А с каким упоением теперешние детишки читают стихи Даниила Хармса, как интересно ставит его пьесы Михаил Левитин.


Когда я училась в Университете, там шла борьба с космополитами, буржуазными объективистами, компаративистами (сравнительным языкознанием) и отдельными носителями этих течений. Самая жестокая борьба велась с ревизионистами марксизма, а в этом каждого можно обвинить. Это началось ещё 9-го декабря 1930 года на встрече Сталина с молодыми «икапистами», недавними выпускниками и преподавателями Института красной профессуры, которым вскоре предстояло завершить идеологическое закрепощение философской мысли в СССР (В. Троицкий, журнал «Наше наследие»). Было много арестов среди студентов, и были самоубийства. Любимые преподаватели изгонялись из университета или у них забирали их курсы. Так забрали курс у Сергея Михайловича Бонди. Он читал историю русской литературы первой половины 19 века. С.М. Бонди – последний представитель Серебряного века, он с Блоком был знаком. У него забрали вышеназванный курс, но оставили семинар по стиховедению. На этот семинар съезжалась вся Москва. Сидели на подоконниках, на полу. У Сергея Михайловича была своя теория. Он считал, что в русском стихе нет двусложных стоп. Потому что мало коротких слов. Эту трудность хорошо знают все переводчики поэзии с русского. Бонди считал, что в русском стихе есть трехсложные стопы и главное четырехсложные. Вообще метрику русского стиха он иначе систематизировал. Можно было с ним соглашаться или не соглашаться, но интересно было очень.

Конечно, очень развито было стукачество. Оно вообще было развито, но в Университете, особенно на гуманитарных факультетах, которые считались передовой идеологического фронта, оно было развито значительно больше, чем в среднем по стране. Тареева вербовали, не помню, как он отговорился, вербовали детей и родственников репрессированных, обещая, что если они согласятся работать на органы, это улучшит положение их репрессированных родных (которых, скорее всего, и на свете уже не было). Я придумала себе заранее отговорку. Если меня будут вербовать, я скажу, что я боюсь соглашаться, потому что совершенно не умею хранить тайны, непременно проговорюсь и всех подведу. Но меня почему-то не вербовали. До сих пор интересуюсь, почему. У меня был свой стукач. Парень не с нашего курса. Я его сразу заметила, у меня был хороший глаз на них, да и работали они грубо. Сначала я не говорила о нем друзьям, потом сказала. Они не поверили, сказали, что я просто очень мнительная. Я решила им доказать, показала этого парня и сказала: «А теперь наблюдайте». Дело было в университетском читальном зале. Я собрала свои книжки и пошла на кафедру сдавать. Он тоже сгреб свои книжки и стал к кафедре за мной. Ребята стали за ним. Мы сдали книги и пошли в гардероб одеваться. Он за нами. У меня с собой был довольно большой чемодан, я забрала зимнее пальто из химчистки. Мы оделись, взяли чемодан и вышли из Университета. Он за нами. Я предложила: «Давайте сделаем так. Мы сейчас будем проходить мимо ресторана «Националь», зайдем и попросим дядю Пашу в гардеробе разрешить нам оставить чемодан на несколько часов. И посмотрим, что стукача больше заинтересует мы или чемодан». Мы так и сделали. А сами вернулись в Университет. Там в 66 аудитории были танцы и мы хотели потанцевать, а заодно посмотреть, появится ли стукач. Мы стали тихо в уголочке, зал был полон танцующими, и стали ждать. Минут через десять влетел стукач и стал искать нас глазами. Тут вошел мой друг, Олег Леонидов, сразу же нас заметил, подошел и увидел, что мы наблюдаем за парнем, который кого-то ищет глазами. Олег сказал: «Это кто? Новая линина жертва?» Ребята сказали: «Здесь Лина жертва, а это охотник». По дороге домой мы зашли за чемоданом, и дядя Паша сказал: «Секретное в чемоданах не носите». Значит, у этого парня был какой-то документ, дающий ему право заглянуть в чемодан.

Когда мы собирались на балюстраде у колонны, было у нас такое свое местечко, он подходил к колонне с другой стороны, прижимался к ней, чтобы быть незаметным, и начинал слушать. Тогда я говорила, повысив голос, чтобы он мог расслышать, какую-нибудь чушь, вроде такой: «До Революции большевики были противниками индивидуального террора, они считали, что нужно менять всю систему, и индивидуальный террор ничего не даст. Но у нас прекрасная правильная система, значит, террор против отдельных людей, которые все портят, вполне подходящий метод. У меня есть список из 8 фамилий людей, которые губят советское литературоведение, и я собираюсь их убить». И я зачитывала список из 8 фамилий. Иногда какие-нибудь фамилии в нем менялись. Ребята спрашивали, а почему у тебя именно восемь фамилий. Я говорила, что рассчитываю достать восьмизарядный кольт. Тут стали говорить, что кольт шестизарядный, и что я должна решить, каких двух человек я из своего списка вычеркнуть и оставлю в живых. И еще какую-нибудь ерунду придумывала в этом роде. Ребята говорили: «Ты доиграешься, и зачем ты издеваешься над человеком. Его и так Бог обидел, ума не дал. Он честно старается защитить от тебя нашу прекрасную страну, а ты смеешься». Но хохотали все. Потом у меня его забрали. Долго рассказывать, как это вышло. А вот кто его заменил, я не догадалась. Когда ко мне подходил незнакомый парень или девушка и говорил, что слышал, скажем, мое выступление на семинаре и было интересно и хотелось бы познакомиться поближе, первая мысль была: «Стукач». Но я быстро разбиралась, хотя, может быть, про кого-нибудь до сих пор не знаю.

Моя самая близкая и неразлучная подруга Рита спросила у меня: «Ты заметила, тут на балюстраде часто бывает такой симпатичный парнишка, у него один глаз немного косит, но это его не портит». Я замечала этого парня. Рита рассказала, что вчера он подходил к ней, наговорил комплиментов и сказал, что хотел бы с ней дружить. Я сказала \: «Рита, это скорее всего стукач». Рита на меня очень обиделась. Сказала: «Ты не веришь, что я могу просто понравиться. Считаешь, что ко мне можно подойти только с какой-нибудь дурной целью. О себе ты так не думаешь». Я сказала, что и о себе так думаю. Потом выяснилось, что парень с косым глазом действительно был стукач. То, что все было пронизано стукачеством, очень портило жизнь. Все подозревали всех. Впрочем наша компания, наша маленькая, как теперь сказали бы тусовка, жила беззаботно, как будто ничего этого нет. Мы понимали, что системе нужно, чтобы за колючей проволокой сидел такой процент населения, чтобы остальные тряслись от страху и не смели даже во сне подумать о сопротивлении. А сидят ли критически мыслящие люди или фанатичные патриоты, значения не имело. Можно рассказывать антисоветские анекдоты, и это сойдет безнаказанно, а можно всегда молчать, но попасть под какую-нибудь репрессивную кампанию и загреметь за колючку. Поэт Наум Коржавин был в это время таким фанатичным патриотом. Он писал в стихах (к сожалению, я их наизусть не помню), что если что-нибудь ужасное случится и нам будет грозить поражение, «…Я доползу хотя бы на руках к готическому зданию ЧК…». На него частушку-эпиграмму сочинили и пели на мотив с «одесского кичмана сбежали два уркана», я из нее тоже только одну строчку помню «… куда ж ты проползаешь на руках». Попробуйте ее спеть на мотив с одесского кичмана очень смешно получается. Наума посадили. Говорят, на него написал донос Генка Джижора, но что там могло быть в этом доносе? Наум был такой, что за сто шагов было видно и слышно, что вот идет несгибаемый патриот. У нас была хорошая девочка, Светка Козлова, красивая и талантливая, писала хорошие стихи. Я, к сожалению, их не помню, но несколько строчек, которые помню, приведу, может быть, что-нибудь будет понятно про Светку. Это о собаке.

Рывок, еще немного изловчиться,
И цепь слетит с проклятого кольца.
Ей вспомнилось, что и она волчица,
Что лес велик и нет ему конца.


Дальше только еще одну строфу помню:
За мир, который пополам расколот,
Там лес, а здесь забор и огород.
Да здравствует бездомный волчий голод,
И ледяная грязь лесных болот.


Эти последние две строчки мы все время повторяли. Это был вопль человека, желающего свободы, рвущегося на свободу, даже, если она связана с тяжелейшими лишениями.

Светка подружилась со студентами университета – болгарами, болгарским землячеством. Она очень скоро начала говорить по-болгарски и стала переводить на русский болгарские стихи. Потом Светку пригласили в известную контору и предложили ей следить за болгарами, и каждый день сдавать в эту контору небольшие отчеты: кто что говорит, кто что думает. Светка согласилась. Она решила, что к иностранным студентам стукача все равно приставят, неизвестно какой он будет. Лучше уж пусть будет она. В ее отчетах не будет компромата. Света это рассказала нам. Тут начались обсуждения, правильно ли она поступила, подавать ли ей руку или не подавать. Мы ей руку подавали. А как проходило ее стукаческая деятельность и была ли она мы у нее не спрашивали. После окончания университета Светка получила назначение во Фрунзе и след ее затерялся.

Продолжение следует...
Tags: 1949, 1950, 1951, 1952, Москва, Университет, воспоминания
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments