Энгелина Борисовна Тареева (tareeva) wrote,
Энгелина Борисовна Тареева
tareeva

Categories:

Москва. Студенческие годы.

Мои студенческие годы пришлись на плохое время. Особенно хороших времен я вообще не припомню, но это было какое-то очень гадкое. Мы были молодые, веселые, счастливые, несмотря ни на что. Но я хочу написать о времени. Вы, наверно, заметили, что у меня есть дурная привычка начинать издалека, начинать ab ovo и нагонять на читателей скуку.

Все помнят знаменитый тост Сталина «За русский народ», произнесенный им 24 мая 1945 года на приеме в честь командующих войсками Красной Армии. Сталин сказал: «У нас было немало ошибок… Какой-нибудь другой народ мог сказать, вы не оправдали наших надежд, мы поставим другое правительство…, но русский народ на это не пошел… однако русский народ верил, терпел, выжидал и надеялся, что мы все-таки с событиями справимся. Вот за это доверие, которое русский народ нам оказал, спасибо ему великое». Эти слова звучат искренне. Первый раз Сталин, мучимый манией преследования и постоянным страхом, поверил, что ему действительно доверяют, и может быть, не надо будет предпринимать репрессий и насилия, чтобы жить с этим народом. А может быть, я идеализирую момент. Тост был произнесен, когда фронтовики еще не вернулись. Демобилизация еще только начиналась. Но вскоре они стали возвращаться и оказались не такими, какими их ожидал и хотел увидеть Сталин, и они увидели не то, что ожидали.


Как писал поэт-фронтовик Б. Слуцкий, «Дым отечества, ты другой, не такого мы ждали, товарищ». Они действительно увидели не то, что ждали. Не та была встреча. И не в разрухе было дело, и не в голоде, а в другом. Встреча с родными была таким счастьем, от которого только что сердце не разорвалось. Но фронтовиков встречали не только родные, их встречало государство. Встречало торжественно, красиво, гремели оркестры – устраивать праздники мы умеем. Но это была одна сторона медали. А постепенно, не сразу и не очень резко вернувшиеся с войны почувствовали, что у этой медали есть и другая сторона, принципиально отличающаяся. Кто не был на фронте, сколько бы он об этом ни читал, ни видал в кино, ни слышал от друзей, даже отдаленно не может себе представить, что пришлось претерпеть фронтовикам. Я не говорю о страхе смерти и даже не о ранениях, а о том, как часами ползли по-пластунски в глубокой ледяной грязи, а потом в этой грязи и засыпали, как надрывались, таща на себе…, но я решила не рассказывать то, о чем все читали. Фронтовики жили этой невообразимой для нас жизнью, потому что защищали, спасали самое дорогое. И они не сомневались, что когда они вернутся, их страна их поймет, их подвиг оценит. Но очень скоро они стали замечать, что не их близкие, здесь все было в порядке, а государство относится к ним не так, как они ожидали. Они чувствовали себя победителями, героями, они прошли много стран, которые оказались не такими, какими их у нас описывали, они общались с союзниками из демократических стран и много узнали об их жизни, они научились владеть оружием и не бояться. Такими они Сталину не нравились. Слишком смелые, слишком гордые. Воображают, что это они победили, а победил товарищ Сталин и его сторонники (те, с которыми он соглашался разделить эту честь), а они были пушечным мясом. Нужно было как-нибудь сбить с них спесь, поставить их на место. И началась новая репрессивная кампания, направленная против тех, кто был на фронте. Репрессировали тех, кто был в плену, над кем в плену издевались немцы, даже тех, кто бежал из плена, даже тех, кто бежал дважды и тех, кто, бежав из плена, сумел найти партизан и присоединиться к ним (здесь, правда, были исключения). Репрессировали тех, в чьих письмах нашли нелестные высказывания, относительно умения нашего командования вести военные действия. Среди репрессированных за такое преступление был А.И. Солженицын. Перлюстрация писем была сплошная, и в страшных условиях войны в письмах не могло не быть жалоб. Такая история с письмом, за которое солдата, рассказавшего о положении в части, посадили на 8 лет показана, в фильме П. Тодоровского «Анкор еще Анкор». Репрессировали разведчиков, обвиняя их, без всяких оснований, в том, что они были двойными агентами. Так был репрессирован Николай, о котором я писала в «кладбище слонов». Он был нашим представителем в Американской военной миссии в Сеуле. Он был такой красивый и обаятельный, что в силу одних этих качеств мог раздобыть любую информацию, и я думаю, ему удалось много сделать. Но его обвинили в том, что он был двойным агентом. Когда его генерал прощался с ним, понимая, что его возьмут по дороге, то обнимал его и плакал. Говорил: «Да, что же это такое у нас творится. Такой парень, герой, двадцать семь лет, сейчас только жить и жить, и вот ни за что отнимают жизнь, молодость». Если уж генерал не мог удержаться от такой реплики, можно себе представить общее состояние.
Но больше всего было жалко пленных, которых из немецких лагерей переместили в наши. Что они выстрадали в немецких лагерях и если выжили, те немногие, которые выжили, то только надеждой, когда-нибудь вернуться на родину. И вернулись. Но в наших лагерях выжило немного. От физических страданий, от болезней в тех и этих лагерях они должны были умереть, а от сознания несправедливости – сойти с ума. За что? За то, что Сталин сходу сдал Гитлеру свою армию. Миллионы пленных в первые четыре месяца. И это потому, что Сталин не верил своим разведчикам, мировому антифашистскому движению, а верил Гитлеру. А почему он не верил своим? Думал они его тайно ненавидят (он ведь знал, что было за что, он это понимал) и специально хотят подвести. Он их сдал, а потом их же за это и наказал.

Граждане, которые жили и работали в тылу, тоже показались Сталину какими-то не надежными (как всегда впрочем). Они считали, что героизм, проявленный ими в тылу, что перенесенные ими страдания, будут оценены. Что государство проявит понимание их ситуации, что их будут считать людьми. Но Сталин отказался от помощи Запада и ничего не сделал для народа. А положение народа было чрезвычайно тяжёлым. Тогда пели такую частушку:

Вот окончилась война и осталась я одна,
Я и лошадь, я и бык, я и баба и мужик.


Сталин многому научился у Гитлера. Если Гитлер больше десяти лет держал страну только на одной национальной идее, главным образом, антисемитской, то почему бы это не сделать это и Сталину. Он всегда знал, что опираться на низменные чувства надежнее, чем на высокие. Пресса была заполнена материалами антисемитского содержания. Думаю, наши газеты и тонкие журналы в то время были похожи на нацистские. Лексика была другая, а содержание то же. На мне лично это отразилось следующим образом. Я сдала вступительные экзамены на хороший бал. Но тут мне случайно стало известно, что установлена квота на прием в Университет евреев. И я поняла, что не пройду. Я забрала свои документы и подала их на заочное отделение. Здесь все было гораздо проще. Но так как я хотела получить не диплом, а хорошее образование, то мне нужно было слушать лекции и сидеть в московских библиотеках, другими словами, жить в Москве. Заочное отделение не давало мне временной студенческой прописки, ну и конечно же, стипендии. Одна добрая женщина, подруга маминой школьной подруги Лизы, наняла меня в домработницы и прописала к себе, так что я могла спокойно ходить по городу и не бояться, что у меня проверят документы и велят в двадцать четыре часа покинуть Москву. Но жить мне было негде. В основном я жила у Лизы, но так как у нее было множество репрессированных родственников и она была на примете, мы боялись, что у нее будут неприятности из-за того, что живет человек, у прописанный не у неё. Когда были деньги, я снимала не комнату (таких денег у меня никогда не было), а угол, какой-нибудь диванчик в комнате в коммунальной квартире. Я снимала эти диванчики в пяти квартирах. И ни разу соседи не возражали, хотя квартиры и без меня были перенаселенные. Люди были эти соседи. Сейчас мне кажется, дело обстоит хуже. Однажды мне повезло, и я сняла дешево целую мансарду в Карманицком переулке – две комнаты и кухня (хозяйка уехала к родственникам в Ленинград). Случалось ночевать и на вокзале, делая вид, что жду поезда, и на почтамте, делая вид, что жду разговора. Немного денег мне присылала мама, немного я подрабатывала уроками. В моем трудном положении были и преимущества: я могла не ходить на лекции преподавателей, которых особо не любила, могла продлить каникулы. Иногда кто-нибудь из друзей приглашал меня к себе ночевать, но это было не просто. Они ведь жили тесно, жили с родителями и надо было с родителями договариваться. И вообще, моё присутствие доставляло хозяевам массу неудобств. Так что я старалась этим не злоупотреблять. Однажды у Олега Леонидова мама уехала в отпуск на целый месяц, и я могла целый месяц у него прожить, и с соседями было просто: этот дом был гостиничного типа – бывшая гостиница «Швейцария». Когда мама Олега вернулась, у неё был шок. Все стены были завешены моими фотографиями. Меня утешали стихи Леонида Мартынова, который был в таком же положении:

Замечали -
По городу ходит прохожий?
Вы встречали -
По городу ходит прохожий,
Вероятно, приезжий, на нас непохожий?
То вблизи он появится, то в отдаленье,
То в кафе, то в почтовом мелькнёт отделенье.
Опускает он гривенник в щель автомата,
Крутит пальцем он шаткий кружок циферблата
И всегда об одном затевает беседу:
«Успокойтесь, утешьтесь – я скоро уеду!»
Это – я!
Тридцать три мне исполнилось года.
Проникал к вам в квартиры я с чёрного хода.
На потёртых диванах я спал у знакомых,
Приклонивши главу на семейных альбомах.
Выходил по утрам я из комнаты ванной.
«Это гость, – вспоминали вы, – гость не незваный,
Но, с другой стороны, и не слишком желанный.


Продолжение следует...
Tags: 1949, 1950, Москва, Университет, воспоминания
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 14 comments