Энгелина Борисовна Тареева (tareeva) wrote,
Энгелина Борисовна Тареева
tareeva

Categories:

Часть восьмая. Москва. Студенческие годы. Раскаяние. Дима.

Раскаяние. Дима.



В то время жизнь большой части студентов протекала в Ленинской библиотеке. Она была открыта с 9 часов утра до 12 часов ночи без выходных и конечно без обеденного перерыва. Там можно было найти почти все, что тебе нужно. Там был такой хороший порядок: если ты уставал заниматься, ты мог сдать свои книги временно на кафедру, а книг у всех были стопки, и выйти из здания библиотеки пройтись. Когда ты возвращался, твои книги лежали в сохранности на кафедре. Не нужно было их еще раз заказывать и ждать исполнения заказа. В Ленинке был буфет, плоховатый, наесться - не наешься, но и с голоду не умрешь, так что можно было, если у тебя много работы, целый день не выходить из здания. Была курилка – большая комната с большими окнами, выходившими в деревья. В курилке жизнь кипела. Всегда было много народа. Велись страстные споры и разговоры на все актуальные темы. Злоба дня была представлена полностью. Здесь заключались дружеские союзы, здесь влюблялись и даже женились. Я подружилась с пареньком с геологического. Его звали Дима. Он был спокойный, какой-то солидный, с ним можно было разговаривать и спорить без истерик. Мне с ним было интересно. Иногда он провожал меня домой, иногда оставался на чашку чая. Отношения с ним были чисто товарищеские. Через год, когда он кончил, он получил назначение в город Стерлитамак и уехал туда. Через два года - вернулся. Мы оба обрадовались встрече. Отношения восстановились, как будто мы не расставались. Он поступил в аспирантуру и по-прежнему ходил в Ленинку, по-прежнему иногда меня провожал, иногда оставался на чашку чая. Но что-то будто изменилось в нем и в наших отношениях. Казалось, что я нужна я ему теперь больше чем раньше. Он держался за меня, как будто боялся, что если он меня отпустит, то поскользнется и упадет.

В Ленинку ходила девушка, которую все замечали, она была очень красивая. Я не была с ней знакома, но иногда, оторвавшись от чтения, с удовольствием смотрела на ее прелестную головку, склонившуюся над книгой. Девушку звали Алла. С ней случилось несчастье – она сломала ногу, но не просто сломала, а вдребезги. Она лежала в больнице, потом лежала дома с ногой, как-то прикрепленной к спинке кровати. Ясно было, что такую больную надо навещать, принести цветочек, чем-то помочь. Многие обрадовались поводу побывать у нее дома. Одно дело в Ленинке, а другое в ее комнате, наедине.

Самым храбрым оказался Миша. Он договорился с ней по телефону и пошел в гости. Миша был лучший друг Димы. Назавтра после визита Миши к Алле, Миша и Дима почти весь день стояли в уголке в курилке и о чем-то увлеченно разговаривали. Потом Дима мне сказал, что тоже хочет навестить Аллу, может быть сегодня, может быть завтра. Я знала, что и другие мальчики ее навещают, что вокруг нее собралась компания. Это меня не удивляло, она была интересная девушка, целый день дома одна (мама на работе) и нуждалась в помощи. Кроме того, если в то время образовывался какой-то дом без родителей, то он всегда использовался для общения по максимуму. Это ведь не ресторан или кафе – платить не надо. Дима ходил к Алле примерно год, пока не пришлось уехать из Москвы. Вернувшись, он не упоминал об Алле, и она в Ленинке не появлялась, может быть из-за ноги, может быть, она ходила на протезе и ей было трудно. Я ждала, когда Дима об этом расскажет. Но, не дождавшись, спросила: «Что Алла? Ведь вы были такими друзьями, ты так часто у нее бывал, а теперь даже не вспоминаешь, как будто ее не было в твоей жизни?» Дима изменился в лице, помолчал и сказал: «Я все время думал, рассказать тебе или нет. Честно говоря, мне нужно тебе рассказать, даже если после этого ты меня прогонишь». И он рассказал мне все сначала.

Первым Аллу навестил Миша и рассказал Диме, что между ним и Аллой «все было». Дима сказал: «Как же ты мог, она больна, беспомощна, она и сопротивляться не может?» Миша ответил: «Сопротивлялся я. Неужели ты думаешь, что я стал бы к ней приставать в ее состоянии. Активной стороной была она и она не оставила мне выбора. Я не пожалел об этом. Таких женщин, таких ощущений я не знал. Она просила меня, если я не ревную, передать тебе приглашение. Ты ей очень нравишься. Она сказала, что и ты, и я можем приходить когда захотим. Она нам всегда будет рада». Дима пошел и стал ходить. Он объяснил мне, что это было совсем не то, что бывает между нами в нашем кругу, а нечто совершенно другое. Я не захотела слушать деталей и разбираться и в чем «другое». Постепенно вокруг Аллы собралось что-то вроде клуба, человек девять. Они приходили почти ежедневно, по одному, по несколько, иногда все. Алла ждала их с нетерпением, всегда выдумывала что-нибудь новое, ее фантазия была неистощима. Когда они составляли программу дня, определяли роли и жребий (жребий определялся чаще всего с помощью карт, которые раскладывались на ее обнаженном), она не могла спокойно ждать, выражала нетерпение, говорила: «Ну, что вы так долго возитесь». Дима хотел мне описать эти оргии, я не хотела слушать. Но кое-что все-таки услышала. К концу рассказа у Димы стало такое лицо, какое было у Лёни, когда он рассказывал свою историю. Он плакал, рыдал, рвал на себе волосы – это был нервный приступ. Он становился передо мной на колени, целовал руки, заливая их слезами, и говорил: «Линка, помоги!» И еще говорил: «Зачем, зачем, зачем я это делал, испортил себе жизнь». Как в истории с Лёней я не понимала его отчаяния, степени его раскаяния. Организатором и руководителем оргии была Алла. Они ее ничем не обидели. Они шли за ней. В чем же его вина? Как и Лёня в Бога он не верил. Значит, не считал, что нарушил заповедь, данную свыше, но страдал, как не каждый христианин умеет страдать, совершив грех. Я только хочу сказать, «что нравственный закон внутри нас», что «категорический императив», который, как считал Кант, дан человеку Богом, является свойством человеческой души и определяет поведение человека даже, если он не верит в Бога. Что же такое душа, если не верить в Бога? Об этом можно много говорить, но это разговор совершенно отдельный. С Димой мы долго говорили о том, что он должен делать, как он должен жить, чтобы вылечить свою душу. Дима раскаивался не перед Аллой. У него было то, что называется «когнитивный диссонанс» - неразрешимое противоречие между убеждениями и поступками. При этом человек не может расценивать свое «я», как положительное, а с отрицательной самооценкой невозможно жить. Я уверяла Диму, что это так называемые «грехи молодости», что это бывает и проходит, и человек от этого не становится другим. Тем более, если он так глубоко осознал и пережил свои ошибки. Я разбиралась в этом немногим лучше, чем он, и могла только проявить участие. Вскоре Дима женился, через год жена родила ему мальчика. Семья отнимала много времени, он перестал ходить в Ленинку, так что мы почти не виделись, поговорить не получалось. Но выглядел он спокойным и здоровым. Очевидно, ему удалось договориться с самим собой.

К этим двум историям я хотела бы присовокупить некоторые рассуждения. Вам покажется, что они к историям отношения не имеют, мне самой так кажется, а все-таки у меня ощущение, что что-то связывает их.
Когда собирается компания за столом или на прогулке, словом, там, где обычно ведутся серьезные разговоры, то часто всплывает тема смертной казни. Допустима она или недопустима? И в этом споре иногда звучит следующий довод: смертная казнь недопустима, потому что мы лишаем человека (а ведь это человек) возможности раскаяться, на что иногда нужно много времени, может вся оставшаяся жизнь. Этот довод всегда производит впечатление, после того, как он произнесен, общий тон спора меняется, некоторое время все молчат и смотрят как бы внутрь себя. Мне кажется, для верующих людей этот вопрос решается просто. Мы не имеем права губить душу, лишив человека возможности раскаяться и примириться с Богом. Но и не верующие воспринимают этот довод как очень серьезный. А однажды дискуссия на эту тему шла по телевидению. Это было давно. Выступала Галина Старовойтова. Она рассказывала, что была в тюрьме, где сидят осужденные на пожизненное заключение, и она там видела людей, совершенно переродившихся. После разговора с таким человеком, невозможно поверить, что он способен был творить зло. Теперь, когда он живет один и знает, что так будет до конца, ему для себя ничего не нужно. И он, наверное, поверить не может, что когда-то он мог убить или вообще обидеть человека (а как ему сейчас в одиночке нужен человек) за деньги, прочие земные ценности. А это значит, что может быть в преступлении виноваты и мы все, создавшие такую систему ценностей. Галина Старовойтова говорила об этом очень взволнованно, и также взволнованно зал ее слушал. Гибель Старовойтовой не является аргументом против ее выступления. Если пророка побивают камнями, то это только значит, что он хорошо выполнил свою миссию пророка, как сказал Джавахарлал Неру.

Почему этот довод о раскаянии в дискуссии о смертной казни производит впечатление на всех? Что нам за дело, что преступник безвозвратно погубит свою душу? Какой нам толк, что человек, сидящий в одиночке, где мы его не видим и не слышим, станет хорошим человеком? Однако мы чувствуем, что это для всех нас важно.
Сейчас говорят об общем информационном поле и даже о коллективном разуме. На это общее поле влияем мы все, и оно влияет на нас. Может быть, войны начинаются тогда, когда в этом поле перейден какой-то порог агрессивности. Тогда конечно важно, чтобы плохой человек стал хорошим, излучал бы добро, а не зло, и положительно влиял на качество общего информационного поля. Впрочем, это совсем отдельная тема и очень большая.
Tags: Москва, Студенческие годы.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 9 comments