Энгелина Борисовна Тареева (tareeva) wrote,
Энгелина Борисовна Тареева
tareeva

Categories:

Часть седьмая. Станислав. Редакция.

Капля камень точит. Я продолжала настаивать на том, чтобы Иван Ильич разрешил мне уволиться из библиотеки. Меня поддерживали влиятельные люди из редакции, и даже военный прокурор. Фамилия его была Чайка. Ивану Ильичу намекнули, что в редакции у меня любимый человек (на самом деле этого не было). А Иван Ильич нас разлучает, портит мне жизнь. Этот довод оказался убедительным. И Иван Ильич подписал мое заявление об увольнении. Выиграла ли я от этого или потеряла - не знаю. В любом случае в Станиславе мне оставалось жить уже недолго. Чтобы получить разрешение на работу в редакции, нужно было пройти СМЕРШ. СМЕРШ и все подобные организации у нас почему-то работали ночью. Связано ли это с особыми вкусами товарища Сталина, или с тем, что злое дело лучше делать во тьме, или потому, что ночью человек слабее и его легче напугать, продавить, прогнуть, во всяком случае, СМЕРШ работал во тьме.


Я подошла к темному парадному, возле которого стояли двое часовых. Часовые крикнули наверх: «Березина к майору Любимову!» Я поднялась на второй этаж, там тоже было темно, стояли такие же двое часовых, которые также крикнули: «Березина к майору Любимову!» Контора занимала весь этаж с анфиладным расположением комнат, в комнатах было темно и, судя по тому, как отзывалось эхо, почти пусто. И так под торжественные возгласы «Березина к майору Любимову!» я проходила анфиладу темных гулких комнат. Наконец я оказалась в комнате, где был свет. В углу комнаты на письменном столе стояла очень яркая лампа, направленная на посетителя. Свет просто жег мне лицо. В то время как по другую сторону лампы майор Любимов был почти невидим. Не скажу, чтобы на душе у меня было спокойно. Ведь я не написала в анкете, что у меня репрессирован отец. Признаться сейчас – на работу не возьмут, да еще накажут за подлог; не признаваться, соврать – это еще надо суметь, и обвинение в подлоге остается. Майор Любимов не стал читать мою анкету, а задавал мне вопросы устно, внимательно глядя на меня. Наконец мы дошли до самого страшного для меня вопроса. И тут мне повезло. Не ожидая от меня ничего интересного, Любимов интонационно соединил два вопроса. Он спросил: «Родственников репрессированных, родственников за границей нет?» Это прозвучало как один вопрос, причем акцент был на второй половине. Я спокойно ответила: «Нет». Но он что-то почувствовал и переспросил: «Так нет родственников за границей?» Я подтвердила, что нет. Следующий вопрос «Имелась ли судимость», он произнес вообще без вопросительной интонации, с утвердительной. И услышал очень удививший его ответ: «Вот судимость как раз была». «За что? Когда? Как это вы ухитрились?» Я рассказала ему очень подробно то, что написано в посте «Как меня судили?». От смеха майор валялся по столу и по дивану и никак не мог перестать смеяться. Посмотрит на меня и опять хохочет. Так я была принята на работу в редакцию, а майор Любимов по своим источникам очень быстро узнал, что я его обманула, но ничего мне не сказал. Замечание получил ответственный секретарь редакции – мой друг – и от него я об этом узнала.

Каждый, кто в сталинские времена работал в газете, а тот, кто не работал, знал по рассказам, как боялись, как опасно было пропустить ошибку, опечатку или даже какую-нибудь помарку. Я писала в посте «Котенок», как ко мне в корректорскую вбежал встрепанный красный Главный редактор с криком: «Ну куда вы смотрите? Что у вас написано?!» Я посмотрела строчки, которые он сунул мне под нос. «По-моему все верно», - сказала я. «Верно? Вас только грамматика волнует. А в газете даже грамматика несет политическое начало». Дело состояло в том, что у меня в тексте шли слова «волейбольная команда», и после «й» строчка кончалась и был перенос, таким образом, следующая строчка начиналась с «больная команда». «Вы видите, что у вас получилось! Больная команда! – кричал редактор, - Вы понимаете, что за нашу страну играла больная команда! Хорошо, что я это заметил». Наш Главный вообще жил в постоянном страхе перед ошибкой. У него было пятеро детей школьников и жена. Он сидел в редакции до двух часов ночи, когда выходил «сигнал», брал несколько экземпляров «сигнала» и шел домой. Там он будил жену и детей и раздавал им экземпляры «сигнала». Они старательно читали, и за каждую ошибку нашедший получал один рубль. Так как мы были хорошими корректорами, то бедные детки практически ничего не зарабатывали. Вообще, наш Главный был очень забавный человек и доставлял нам много веселых минут. Он был полный, маленького роста и очень комплексовал по поводу своего роста. Когда он шел по коридору, за ним шел ординарец с ящиком в руках. Когда Главный останавливался, чтобы поговорить с наборщиками, или с любой группой людей, ординарец ставил ящик, Шаров, так была фамилия Главного, и она ему очень шла, становился на ящик и вещал с ящика. Хотя он вовсе не был лилипутом. Сантиметров 160 в нем было, больше чем в Пушкине.

Однажды у нас был действительно опасный момент. Наборщик вместо слов «Столыпинская реакция» набрал «Сталинская реакция». Это легко понять. Слово «Сталин» употреблялось так часто, что привыкли после сочетания букв «ст» писать букву «а», потому что будет или «Сталин», или «сталинский». Мы по-дурости рассказали об этой ошибке Главному. Он побелел, лицо стало бледное, как стенка, и долго не мог слова вымолвить. Потом он спросил, кто из наборщиков это набирал. Мы сказали, что не знаем, гранки не подписываются. Такую ошибку мог сделать любой. Кроме того, ничего не случилось, мы поймали эту ошибку, как и всякую другую, для чего же нужны были бы корректоры, если бы наборщики могли набирать без ошибок. Главный некоторое время ходил чернее тучи. Он не сообщил в СМЕРШ и вообще никому не сказал, что у нас чуть не случилось «несчастье», но потихоньку вел собственное расследование. Мы, корректоры, знали, что эту ошибку сделал Николай. Он был хороший веселый парень, но ошибок допускал много. Мы спрашивали: «Почему ты так много ошибок допускаешь? Ты самый способный». Он говорил: «Это я для вас стараюсь, чтобы вам не скучно было и чтобы вы лучше работали. Когда идет гладкий текст без ошибок, глаз замыливается и бдительность теряется, а так вы все время настороже». Это, между прочим, была правда. Причем случаи с ошибками бывают самые странные. Во время избирательной кампании наша типография взяла заказ выпустить избирательный плакат. На плакате большого формата был портрет депутата и надпись «Иван Петрович Тхор – верный сын народа», а на втором плакате «Анна Ивановна Сердюк – верная дочь народа». Мы справились с заданием в срок». Плакаты смотрели и корректоры, и редакторы, и обкомовские работники, и только перед самой рассылкой кто-то случайно заметил, что на плакате, посвященном Тхору, написано: «Иван Петрович Тхор – верная дочь народа». Типография работала всю ночь, чтобы к утру «Ивану Петровичу Тхору» вернули его мужской пол.

Продолжение следует
Tags: редакция, станислав
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 3 comments