Энгелина Борисовна Тареева (tareeva) wrote,
Энгелина Борисовна Тареева
tareeva

Category:

Часть шестая. Возвращение из эвакуации. Киев.(4)

Я рассказывала у Люси, какие старинные экзотические методы работы и орудия там используются. Когда не работала мельница, а это случалось очень часто, мы мололи зерно вручную на ручных жерновах.
Два очень тяжелых жернова, толщиной сантиметров 25-30 каждый и диаметром примерно метр, лежали один на другом. На верхнем была ручка, за которую брались руками, когда крутили жернов, в центре было отверстие, куда засыпали зерно – горстью, понемногу. Для того чтобы смолоть зерна на один день, нужно было 3-4 часа потратить. После каждого оборота жернова казалось на следующий оборот уже сил не хватит. Молотое зерно просеивали через сито. При ручном помоле на сите оставалось гораздо больше отрубей, это были не тонкие отруби – оболочка зерна, а отруби с кусочками зерна. Муки получалось гораздо меньше. Из отрубей мы варили кашу, из муки пекли хлеб. Хлеб получался изумительно вкусный, не похожий на хлеб из муки с мельницы, совсем другой. Я все время думала, почему же так получается? А потом решила, что при ручном помоле размалывается только самая серединка зерна, а у нее другой вкус. У разных частей зерна вкус разный. Мне всю жизнь хотелось поесть еще такого хлеба и друзей угостить – вот бы удивились, но я так и не смогла придумать как мне получить муку из одной серединки зерна.

Пшено мы тоже делали сами. В большую деревянную ступу, высотой мне почти по грудь, засыпали просо, слегка смоченное, и толкли большим тяжелым деревянным пестиком, высотой примерно полтора метра. На середине высоты он был искусно раздвоен на две «ветви» тщательно отполированные, чтобы удобно было браться двумя руками. Снизу пестик заканчивался толстой рифленой металлической пластиной. И ступка, и пестик, и жернова, и все это старинное оборудование для домашних работ было очень красивым. Не знаю, ставили ли его создатели эстетические цели, но они их добились. Во всем этом было какое-то тепло, все как будто говорило с тобой. Пшено делали так: садились на лавку, между ног ставили ступку и из-за всех сил били просо пестиком. И все время заглядывали в ступку – если ли уже результат. Очень долго результат не был заметен. Наконец, между красным просом появлялись желтые пшенинки. Когда их становилось заметное количество, содержимое ступки пересыпали в ведро. На дворе стелили рядно. Став по середине рядна, поднимали ведро как можно выше и медленно трясли, высыпали содержимое ведра. Просо и пшено падали у ног кучкой, а полова отвеивалась, даже если ветра почти не было. Кучку собирали опять в ступку и продолжали толочь, а потом опять веяли. Это повторялось несколько раз. Никогда не получалось совершенно чистое пшено, просо всегда в нем оставалось. Сваренные из самодельного пшена суп или каша, были не желтые, а рябенькие. Пшено было нашим основным продуктом питания. И мы с мамой и братом уговорились, что когда война кончится, мы будем отмечать день начала войны - 22 июня - пшенным постом. Будем есть в этот день только пшенные суп и кашу на воде, без молока и масла и без соли, соль тоже была дефицитом.
Я рассказывала все это с большим увлечением, рассчитывая и слушателей увлечь, но Люся и ее мама заливались слезами. Им было нас очень жалко. Они плакали несколько дней, посмотрят на меня и начинают обнимать и плакать. Я не могла им объяснить, что моя жизнь была в сравнении с предыдущей жизнью необыкновенной и интересной. Это было путешествие, приключение, которое неизвестно чем закончится. И разве это не лучше, чем однообразная благополучная жизнь. К тому же я не сидела в школе за партой, а работала, насколько было сил, и когда мы победим, в этом будет и моя пусть самая крошечная заслуга.

Люсе тоже было что мне рассказать. В Омске она начала заниматься английским языком с хорошим преподавателем и добилась немалых успехов. До войны в наших школах в качестве иностранного преподавался в основном немецкий язык. Английский для нас был языком почти экзотическим. Люся рассказывала об особенностях английского языка с увлечением. У нас у обеих была филологическая жилка. Потом Люся сказала: «Ведь я могу прочесть тебе стихи». И стала читать. Я уже говорила, что очень люблю слушать стихи на незнакомом языке. Это особое изысканное наслаждение. Ты воспринимаешь чистую форму, а о содержании можешь только догадываться. Но стихи, которые читала Люся, были мне очень знакомы. Она прочла и сказала: «А теперь я назову автора и попробую перевести не стихами конечно, а просто расскажу». Я сказала: «Не надо, я, кажется, знаю перевод. Это Байрон. А строфы ты прочла такие:

Был час, когда среди ветвей
Высоко свищет соловей.
Был час, когда едва-едва
Звучат любовные слова.
И небосвод еще лучист,
И нежно дымен, дымно чист…»

На Люсином лице было такое изумление, что нельзя было не рассмеяться. Люся сказала: «Это чудо! Переводчик совершенно передал размер, форму, поэтому ты и узнала стихи, но здесь и содержание слово в слово. Так не бывает, это невозможно, мы же с тобой знаем. Что читать стихи в переводе безнадежное дело. А кто этот переводчик-волшебник?» «Маршак».

Когда дело касается стихов, мне трудно остановиться. Я позволю себе небольшое отступление. Как-то поздно вечером, мы с моим грузинским другом разговаривали по телефону о грузинской поэзии. Он очень любит Галактиона Табидзе. Я знаю, что Галактион Табидзе прекрасный поэт, я верю своим друзьям грузинам, но сама ничего утверждать не берусь, хотя знаю стихи этого поэта наизусть в русском переводе. Тут он прочел мне одно из своих любимых стихотворений, оно и мое любимое, а я прочла его по-русски в переводе Белы Ахмадулиной. Оригинал и перевод звучали не похоже. Потом я узнала, что это стихотворение переводил и мой друг – Герман Плисецкий – прекрасный переводчик. Мне стало интересно сравнить эти два перевода, узнать, кто лучше перевел. Но для этого мне нужен было как минимум очень хороший подстрочник. Я долго не могла такой раздобыть. И, наконец, раздобыла. И вот передо мной лежат три стихотворения: перевод Белы Ахмадулиной, подстрочник и перевод Плисецкого. Я читаю с изумлением. Если бы я не знала, что передо мной стихотворение Галактиона Табидзе «Поэзия - прежде всего». Я никогда бы не догадалась, что это одно и то же стихотворение, и даже, что эти три текста имеют отношение к одному поэту. А ведь хорошие переводчики переводили, и сами они хорошие поэты. Темы искусства перевода для меня интереснейшая тема. И сама пробовала – истязала себя. Но к мемуарам это не имеет отношения. Так что кончим на этом.
Tags: Воспоминания, часть шестая
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 6 comments