Энгелина Борисовна Тареева (tareeva) wrote,
Энгелина Борисовна Тареева
tareeva

Categories:

Воспоминания. Киев 1935-1941 гг. (2)

Очень трудно оторваться от воспоминаний о школе, и я не могу удержаться, чтобы не рассказать еще про одного учителя. Его звали Петро Федорович Сорокотяга. Он преподавал украинский язык и литературу. Квартира у него была при школе. Он жил в ней с женой и тогда еще маленьким сыном. Так как литература, русская ли, украинская ли (других языков я,к сожалению, не знаю) была моим любимым предметом, то естественно, что отношение с ПФ у меня были самые хорошие. 

Мы любили читать в классе стихи и старались специально оставить хоть маленький хвостик урока, чтобы успеть что-нибудь прочесть. Особенно мы любили читать басни. Главный украинский баснописец Глiбов Л.И. (19 век) До него эти басни уже написал И.А. Крылов. А до Крылова – Лафонтен, до Лафонтен – Эзоп. Сюжеты часто повторялись, но на украинском языке басни звучали особенно смешно. Когда мы с ПФ читали их на голоса класс от смеха лежал в лежку. ПФ был высокий блондин, среди учителей у него как-то друзей не было, и он казался одиноким, но среди старшеклассниц у него было много поклонниц. Одна девочка была влюблена в него всерьез, я тогда поняла, что значит «кумир». ПФ это видел и держал ее на расстоянии. Но иногда разрешал ей сыграть для него что-нибудь из Шопена. Я уже говорила, что тогда учителя относились к ученикам не так, как теперь. Они работали не за деньги (зарплату они, конечно, получали), а за что-то совсем другое. Однажды я бежала через Брест-Литовское шоссе к трамвайной остановке, конечно, опаздывала на урок. Шоссе было вымощено крупным булыжником, и бежать по нему на каблучках, на которых ты только учишься ходить, было трудно. Трамвай уже отходил, но со ступеньки протянулись две руки, схватили меня и внесли в трамвай. Это был ПФ. Лицо у него было встревоженное, ведь трамвай уже тронулся, и он меня не втащил в вагон, а внес, как что-то бесценное. В руках его была нежность. Тут же он достал носовой платок, вытер мне губы и строго, учительским голосом сказал: «Березина, когда ты выходишь из дому, ты должна в передней взглянуть в зеркало. У тебя следы от яйца были на губах. Ты яичницу ела? Это очень некрасиво выглядело. Воспитанные девочки этого себе не позволяют».
 

Потом была война, и всех разбросало. Когда я вернулась в Киев из эвакуации, в квартире при школе ПФ не жил. Говорили, он уехал из Киева. Потом мы уехали в Станислав. Потом я поступила в Московский университет. Однажды летом я летела в Станислав к маме на каникулы с пересадкой в Киеве. В Киевском аэропорту что-то произошло с самолетом на Станислав и неизвестно было, сколько придется ждать. И тут, рассеянно оглядывая пассажиров, я увидела у кассы ПФ. Я бросилась к нему с воплями «Петро Федорович!» Он посмотрел на меня так, как будто видел впервые, а прошло всего шесть лет. Я говорю, обнимая его: «Петро Федорович! Я Березина». А он говорит (укр.): «Нi». Я говорю: «Да як же нi, коли це я». Внимательно всматривается и повторяет: «Нi». Объясняется это вот чем – у меня был такой период в жизни, когда я совершенно не была на себя похожа с 16 до 24 лет. Многие не узнавали. И в этот период я была красивая. Поклонников тьма. За мной очень настойчиво ухаживал один майор, совершенно внутренне чужой мне человек и никак не интересный. К счастью, я уехала в Москву и так от него отделалась. Через год я приехала в Станислав на каникулы и встретила его на улице. Он прошел и не поздоровался. Я тоже не поздоровалась, если уж так. Но оглянулась, тут и он оглянулся и сказал: «Це ти?» Отвечаю: «Я». А он говорит: «Як же ти споганила». Так вот, когда я в Киевском аэропорту встретила ПФ я еще не споганила и была на вершине своей неожиданной красоты, которая продолжалась недолго. Потом я стала, какая была в школе и всю дальнейшую жизнь – обыкновенная. Как все обыкновенные в зависимости от настроения, состояния, обстановки – иногда почти красавица, а иногда почти дурнушка. Я некоторое время доказывала ПФ, что я Березина, но у нас было столько общих воспоминаний, что доказать было не трудно. Я все про себя рассказала, потом пожаловалась на опоздание станиславского самолета, а ПФ говорит: «Зачем тебе сейчас лететь в Станислав? Я теперь живу в Черновцах и лечу домой. Самолет через 20 минут, летим со мной». Я говорю: «Дома мама ждет, и вообще это был бы какой-то странный поступок». А он говорит: «Маме мы сейчас телеграфируем, а что странного, что после такой долгой разлуки я приглашаю тебя в гости, и нам хочется побыть вместе, пообщаться, ведь столько всего произошло». Ну я и полетела в Черновцы. Прожила там неделю. Это был праздник. У ПФ был небольшой, но красивый индивидуальный домик, окруженный садом. Он пригласил множество друзей. Представлял меня всем и говорил: «Як приемно. Лiтератор выховав лiтератора». В саду накрыли сказочный украинский стол. Это было время молодого вина. По улицам ходили люди с бидонами этого вина. Все были слегка хмельные и веселые. Молодое вино – оно свое действие оказывает. Но в отличие от русских городов мы не видели настоящих пьяных. Никто не валялся, не шатался. Просто радостное настроение, и полное расположение друг к другу. 

Среди гостей было много молодежи, хотя ПФ уже не работал в школе. Он был директором Черновицкого литературного музея. Представляете, как мне повезло. ПФ показал мне музей, разрешил всюду ходить, все трогать и рыться в книгах и рукописях. И я там много чего нарыла. Никогда таких документов в руках не держала.
 

Мне подробно показали Черновцы, а показать было что. По вечерам, вернее по ночам, когда гости расходились мы с ПФ устраивались на веранде и обсуждали мои музейные открытия. Какое это было блаженство – сидеть с человеком близким тебе по духу, по интересам, связанным с твоим детством и настоящим твоим Учителем. Ему тоже было хорошо с настоящей ученицей. Учителю ничего не нужно, только иметь своего Ученика. Ученик, еще более редкая удача, чем учитель. Вот у ПФ была я, а может и еще кто-нибудь, а я за всю свою жизнь ученика не нажила. Все надеялась – он вот-вот появится – но нет. А теперь поздно, у меня и времени не осталось, даже, если бы он появился, отдать ему все, что я для него накопила. 

ПФ очень ругал меня за то, что я не пишу, и никак не хотел поверить, когда я объясняла, что у меня просто нет таланта. Он говорил: «Это не так. Ты предъявляешь к себе слишком строгие требования. Ты трусиха». Сам он в молодости издал сборник рассказов, но что-то следующих сборников я не видела. Ему тоже больше нравилось изучать литературу, чем писать самому. В это время вышло много сборников молодых украинских военных поэтов. Можно провести аналогию с русскими военными поэтами – Гудзенко, Слуцким, Межиров, Самойловым и прочими, но живя в Москве, я мало о них знала. ПФ мог бесконечно читать их наизусть, а слушала и плакала. Иногда с нами был еще кто-нибудь, застревал на ночь. Иногда никто не спал, и тогда музицировали. Среди друзей ПФ было много музыкантов – преподавателей музыки, и почти всегда с нами была девушка – их ученица – удивительное низкое сопрано. Она была их главной гордостью и главной заботой. Они непременно хотели устроить ее в Московскую консерваторию.
 

 Прекрасная, счастливая, блаженная неделя. Музыка, стихи, пышный сад, замечательные люди и – и все это на фоне гоголевской украинской ночи. «Знаете ли вы украинскую ночь?». Мы ее очень хорошо знаем, Николай Васильевич. Впитали в себя навсегда. 
Я хочу рассказать о друзьях ПФ. Это была интеллигенция, которая практически нисколько не успела пожить при советской власти. Они были демократы (я тогда, чтобы понять, чем они от нас отличаются, сама подобрала это слово), интеллектуалы, эрудиты, прекрасно образованные, знали языки (им было смешно, что мы с ПФ языков не знаем) и, следовательно, европейскую литературу в оригинале, в том числе современную. Их отличала терпимость, толерантность в самом высоком смысле этого слова, объективность. Они не были националистами – совсем. Это были люди мира, космополиты. 

Если говорить о своем народе, то их меньше тревожила его незалежность (я имею в виду круг ПФ, других не знаю, и как-то знакомится неохота), чем уровень его образования. Основное направление их деятельности было просветительское, и оно встречало отклик. Все стремились к образованию. До войны в этих местах не знали русской классики. Хотя мне известны несколько человек, которые до войны изучали русский язык, чтобы читать Достоевского. Один из них был режиссером местного театра. Теперь в библиотеках русской классики было «навалом», и она пользовалась большим спросом. Великие имена: Толстой, Пушкин, Гоголь - их здесь и раньше слышали, только не знали, что это такое. Теперь смогли узнать. Часто, гуляя вечером в сквере, можно было услышать такие словам, как «Печорин», «Пьер Безухов», «Обломов». Как счастливы и прекрасны могли бы быть люди, если бы они не придумывали себе причин для разделения и вражды, для смертоубийства и ненависти, вместо понимания и любви. 
 

На вокзале меня провожала большая компания, а мы с ПФ долго стояли на перроне, обнявшись из-за всех сил и прижав лоб ко лбу. 
 

 P.S.

Я получаю много просьб показать фотографии. К сожалению, при на шей бродячей жизни у меня их почти нет. Вот, наскребла кое-что. 
 


Это шестилетний Феликс с котом.


Я с Феликсом.
 

 

И я на даче в 10 лет.
Tags: Киев, воспоминания
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 5 comments