Энгелина Борисовна Тареева (tareeva) wrote,
Энгелина Борисовна Тареева
tareeva

Categories:

Воспоминания. Москва конца 20-хх - начала 30-хх годов. Мои родители – студенты. Продолжение (5)

В 1931 году папа закончил ИКП и стал преподавать в Высшей партийной школе в Звенигороде. Школа располагалась в красивейшей усадьбе (проект приписывается архитектору Львову), и места вокруг были красивейшие. Преподаватели жили неподалеку от ВПШ в большой двухэтажной роскошной купеческой даче. Собственно, постоянно жили только дети, няни и бабушки. Родители приезжали в те дни, когда у них были лекции и в выходной. Половину (центральную часть) первого этажа дачи занимал зал, уставленный по стенам причудливыми креслицами, диванчиками, большими трюмо в разнообразных рамах. Верно, раньше, когда устраивали балы, в этом зале танцевали. Теперь его почти весь занимал огромный стол, за которым ели все, живущие в даче, и все ели одно и тоже. Еду привозили из столовой ВПШ. Это всегда было что-то с перловкой синеватого цвета, а на обед давали в качестве десерта кисель, химически лиловый и абсолютно безвкусный. Когда приезжали родители, то привозили что-нибудь вкусное. И все привезенное выкладывали на общий большой стол. Никто не кормил детей у себя в комнате.
 

Я впервые увидела зимний лес и совершенно обалдела. Остальные ребята тоже были в восторге, вытащить нас из леса было невозможно. А потом зима кончилась, начался ледоход, и мы, уйдя подальше от взрослых, выкупались в воде со льдом. Это было мое первое в жизни и последнее моржевание. Блаженство! И никто не заболел. 

В доме жили очень интересные люди: известные философы, известные революционеры, их фамилии часто встречались в газетах. В свободное время они охотно и весело возились с нами: устраивали спортивные соревнования, рассказывали увлекательные героические истории. Мы тоже старались их развлечь и порадовать. В будние дни мы готовили и бесконечно репетировали для них концерты: песни, танцы, декламацию. Однажды я написала пьесу «Корова мычит». Я совершенно не помню ее содержания, но мама этого драматургического опыта мне не забыла. Когда у меня что-нибудь не получалось в жизни, мама задумчиво говорила: «Да, это тебе не пьеса “Корова мычит”».

Но Звенигородский рай продолжался недолго. Начался голод. Партийных работников с их ответственных работ посылали на «голод». Папу послали в город Красноград. В это время мама кончила Академию, и ее направили на химический завод в Дзержинск, напротив Нижнего Новгорода. А детей и домработницу папа взял с собой. Была осень, и острота голода спала. Уже собирали новый урожай, хорошо уродилась кукуруза, но последствия голода еще очень чувствовались. Мы получали какие-то странные, чудные пайки. Один раз получили большой мешок конфет-подушечек с повидлом. В мешке подушечки размялись, и он весь снаружи был покрыт толстым слоем липкого повидла. Но мы этот паек с удовольствием использовали. Еще дали мешок семечек. Из них даже что-то готовили, а шелуху от семечек нам привозили подводами. В Краснограде этим топили печи. Вероятно, в Краснограде был большой маслобойный завод. Там можно было выпросить жмых от отжима масла, его там называли «макуха». И хотя куски этой макухи были колючие и состояли почти сплошь из шелухи, жевать ее было очень приятно. А запах! Вся улица жевала макуху, как теперь жвачку. 

После того, как огромное количество людей погибло от голода, решили что-нибудь предпринять для подъема сельского хозяйства. В районах организовали Политотделы и при них МТС (машинно-тракторные станции). На МТС были все сельскохозяйственные машины и оборудование, и колхозы могли на рабочий сезон брать их в аренду за очень небольшую плату. Папа был начальником такого Политотдела. Не нужно объяснять, что после голодомора коммунисты и советская власть не пользовались симпатией населения. Диверсии, убийства коммунистов были нередки. Папа без пистолета из дома не выходил. Но дети не были втянуты в эту «классовую борьбу». Я быстро подружилась с девочками из соседнего двора. Это был большой двор, в котором располагалась несколько маленьких домиков. Однажды одна из жительниц этого двора наломала полное большое ведро кукурузных початков, сварила их на плите во дворе и позвала всех детей угощаться «пшенкой» (так там называли варенные кукурузные початки). Возможно, что бело-ярое пшено в «Коньке-горбунке» П.П. Ершова – это как раз кукуруза. Девочки и меня повели с собой. Когда женщина, сварившая кукурузу, увидела меня за столом, лицо ее потемнело, и она сказала: « А эта, что здесь делает? Уходи с нашего двора». Вечером я рассказала об этом папе. И, когда он меня слушал, лицо у него было очень грустное. 

В городе развелось много грызунов. Мыши и крысы бесстрашно путались под ногами, шебуршились во всех ящиках и шкафчиках. Ночью в квартире было шумно от их возни, их можно было нащупать и в одеяле, и на подушке. Папа ночью не гасил свет. Он лежал на своем матрасе и расстреливал крыс из мелкокалиберной винтовки. Многие захотели последовать его примеру. В саду стояли мишени, и гости тренировались в стрельбе. 

В 1933 году папу перевели в Политотдел села Дергачи под Харьковом. В это время к нам вернулась мама. Она отработала свое положенное время в Дзержинске, но, возможно, осталась бы еще на какое-то время на заводе, но вернулась она из-за меня. Папа совершенно не занимался моим образованием. После истории с детским садом, о которой я рассказывала, папа опасался отдавать меня в школу, домашнего учителя он тоже не пригласил. Мое состояние его вполне устраивало. Я читала запоем, чуть ли не 24 часа в сутки без перерыва на обед, потому что за едой я тоже читала. Я знала наизусть всю (преувеличиваю, но не так уж сильно) русскую классическую поэзию. Так как у меня была очень хорошая память, то я помнила много прозы, особенно Тургенева (очень красиво). А детские книжки, с которых я начинала я и сейчас помню наизусть (например, «Маугли»). Мы с папой читали друг другу стихи, говорили о литературе и не только о художественной, так что папа за меня был вполне спокоен. И его нисколько не волновало, что я , 9-летняя дылда, не умела писать. Я писала маме письма, копируя печатные буквы из книг, они у меня получались коряво, разного размера и, что самое удивительное, я писала неграмотно. Казалось бы, читая целыми днями книги, где все написано правильно, я должна была бы писать также, но я писала слова, как они произносятся: «вада», «кавер», «висна», «систра» и т.д. Мама, прочитав несколько таких моих писем, уволилась с завода, и в ноябре 1934 года приехала к нам. Папа, кроме политотдела в Дергачах, вел партийную и преподавательскую работу в Харькове. В это время столицу Украины перевели из Харькова в Киев, и мы переехали в Киев. 

Tags: воспоминания
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 7 comments