Энгелина Борисовна Тареева (tareeva) wrote,
Энгелина Борисовна Тареева
tareeva

Воспоминания. Москва конца 20-хх - начала 30-хх годов. Мои родители – студенты.

В 1927 году мои родители уехали в Москву учиться. И мы с няней целый год жили одни в Екатеринославе, наслаждаясь обществом друг друга. В 1928 году мы присоединились к родителям. Мы приехали зимой, и город произвел на меня впечатление сказочного. Москва тогда освещалась газовыми фонарями. Наступали сумерки, и я в наглаженных и накрахмаленных няней юбочках и бантах влезала на подоконник, прижималась носом и всем лицом к стеклу и ждала. И появлялся фонарщик. В черном длинном до земли плаще, черной шляпе с широкими твердыми полями и с жезлом в руке. Он прикасался этим жезлом к фонарю, и появлялся маленький свет, потом он шел к следующему фонарю, и опять появлялся свет, а когда он прикасался к третьему фонарю – первый фонарь уже был полон света. Кем мог быть этот человек, если не волшебником, и чем мог быть его жезл, как не волшебной палочкой. Я с нетерпением ждала этого волшебника каждый вечер и боялась, что он может не прийти. Основным звуковым фоном города в то время было цоканье копыт по булыжной мостовой. Это очень приятный и красивый звук, похожий на звук кастаньет, только более высокий. И после удара копыта он не исчезает сразу, а еще мгновенье сохраняется, как сохраняется звук, когда чокаются бокалами из хорошего хрусталя.

Мы жили в общежитии Института Красной Профессуры (ИКП), где папа учился. ИКП располагался на углу Крымской площади и Остоженки, во дворе, который вернее было бы назвать парком. Там же стоял небольшой двухэтажный флигель общежития. Общежитие было в основном для семейных. У нас было две комнаты. В 1929 году родился мой брат, которого назвали Феликс. На весь коридор была одна кухня, где бабушки и няни готовили еду для детей. Взрослые питались в столовой. Однажды меня взяли с собой в столовую – она была общая для студентов и преподавателей – большой зал и обслуга, сохранившаяся с дореволюционных времен. Подавали яичницу-глазунью. Папа попросил официанта, чтобы вместо глазуньи нам подали омлет. Официант ушел на кухню, вернулся и сказал, что, к сожалению, это сделать невозможно. Папа сказал, что он знает, что в омлет кроме яиц надо добавить молока или еще что-нибудь, но для него это не имеет значение, пусть будут только яйца, но взбитые. Официант опять ушел и вернулся с шеф-поваром (подумайте, шеф-повар вышел к рядовому посетителю-студенту!). Шеф-повар объяснил, что они не могут приготовить омлет, потому что у них нет омлетных сковород. Нам стало очень интересно, что же это за омлетные сковороды такие. Выяснилось, что это обычные тонкие чугунные сковороды, но на них кроме омлета никогда ничего не готовят, кроме того их никогда не моют, а протирают тампоном с растительным маслом. С тех пор у нас дома тоже всегда есть омлетные сковороды. 

Наш флигель, наше родное общежитие стоит до сих пор на том же месте, только место это узнать невозможно. Тогда не было Крымского моста – теперешнего большого цепного, а сейчас, когда его построили, наш флигель оказался почти под мостом и уже не окружен большими старинными кленами. Парка культуры тоже не было. Уже перед самым нашим отъездом из Москвы его стали устраивать. Сажали тоненькие саженцы, и невозможно было поверить, что здесь когда-нибудь вырастет парк. Храм Христа Спасителя еще не снесли, и мы с няней часто там бывали. Он у нас назывался «нянина церковь». Он был близко от нас, и няня больше всего любила бывать там.

В нашем дворе, там где сейчас бассейн «Чайка», находился детский сад. Мои родители, сторонники коллективного воспитания, считали, что я непременно должна его посещать, хотя у меня была няня. И вот каждое утро няня одевала меня, при этом мы с ней обе рыдали, расставаясь, и отводила в детский сад. Вечером мама заходила за мной. И воспитательница сразу же начинала на меня жаловаться. Мы приходили домой, и начиналось тяжелое объяснение: «Почему ты не ела котлету?» – спрашивала мама строгим голосом. « А ты знаешь из кого мяса была сделана эта котлета? Из мяса черного цвета,» - отвечала я. Няня кормила меня куриными котлетами и других я никогда не видела. «А почему ты не ела яблоко?» _ спрашивала мама. А яблоко я не ела потому, что няня мне яблоки чистила, а в детском саду давали не чищенные, и я не знала, что с ними делать, можно ли глотать эту жесткую кожуру или ее надо как-то удалить. Я решила есть яблоко так, чтобы мякоть глотать, а кожура, чтобы оставалась во рту, а потом когда никто не увидит, я потихоньку эту кожуру выплюну. Но улучить момент, чтобы выплюнуть кожуру мне не удалось. И я легла на «мертвый час» с кожурой во рту. Когда встали, воспитательница заметила, что у меня щеки раздуты, того и гляди лопнут. Мне пришлось открыть рот, весь забитый яблоком. « Ну хорошо, - сказала мама, - ты не сумела съесть яблоко, а почему ты не захотела петь песню, которую пели все дети?» «Мамочка, - заплакала я, - а ты знаешь, какую они пели песню? Они пели, «Мы пойдем, сменить отцов», а я ни за что не соглашусь менять своего отца. Зачем же мне петь эту песню». Словом, из детского сада меня пришлось забрать, и этот эксперимент с моим коллективным воспитанием произвел на моих родителей такое впечатление, что в школу меня отдали только в 10 лет, сразу в третий класс. А до тех пор я сидела дома в обществе друзей своих родителей, которых я любила, как самых родных людей. Я слушала их не очень понятные, но безумно интересные разговоры, из которых я постепенно начинала понимать всё больше и больше.

«Мы живем, как на бивуаке», - сказал Л. Д. Троцкий. И они действительно жили, как на бивуаке. Это был привал в великом походе за счастье человечества, за новую совсем другую жизнь и за нового прекрасного человека, каким он станет в процессе похода. А привал надо было использовать для того, чтобы, как сказал Ленин, «усвоить все знания, накопленные человечеством». Любимец молодежи Троцкий говорил: «Грызите молодыми зубами гранит науки». Это выражение прижилось, но мало кто знает, что принадлежит оно Троцкому. 

А в поход надо идти налегке, не тащить за собою ничего лишнего, и у них и не было не только ничего лишнего, но и много, что обычные люди считают необходимым. Они донашивали свои военные гимнастерки и шинели, в 1932 году я еще помню папу в буденовке. Первые гражданские пальто и костюм ему купили в 1935 году, когда он должен был в качестве преподавателя войти в аудиторию гражданского вуза.

Вещи, материальные блага, удобства – презирали. «Ночь стоит у взорванного моста, конница запуталась во мгле, парень, презирающий удобства, умирает на сырой земле», - писал Михаил Светлов. 

Презирали людей, которые все это ценят. А однажды один из наших друзей пришел к нам с сервизом и отдал его маме в руки. Мама очень удивилась: «Что это ты решил нам сервиз купить? Чтобы было как в «хороших домах»?» Он ответил: « Понимаешь, самое страшное, что я купил его не вам, а себе. Получил деньги, зашел в магазин, а он там стоит. Такой красивый и совсем дешевый. Я купил, принес домой, развернул, расставил на столе, чашки сияют - такая красота! И тут мне стало страшно. Ведь так недолго и обуржуазиться. Я его быстренько собрал и принес к вам». Мама сказала : «Ты предпочел, чтобы обуржуазились мы?» Друг ответил : «Нет, тут совсем другое. Все собираются у вас, и всегда чашек не хватает, приходится к соседям ходить одалживать. А теперь я принес недостающие чашки. И теперь нам их на всех хватит».

Презирали любовь к вещам, о деньгах - я уже и не говорю, желание удобно устроиться, сделать карьеру. Карьерист вообще в русском языке было ругательное слово. Только в последнее время оно изменило свою эмоциональную окраску. Также как и слово карьера. Ценились бескорыстие, щедрость, самоотверженность, желание взять на себя самую тяжелую часть работы, внимание к товарищу и готовность всегда прийти к нему на помощь, даже жертвуя многим. И очень ценилась смелость. Слова: «Это человек большой личной храбрости» - всегда произносились с особым выражением. Трусость считалась смертным грехом, немного меньшим, чем предательство. Эти качества того поколения усвоила я. Меня никто специально не воспитывал, это входило в меня само, и за всю жизнь я не изменилась. Рискуя быть обвиненной в нескромности, я расскажу о себе, потому что я - зеркальное отражение тех, с кем провела детство. Конечно по масштабу личности, по размаху деятельности, да и по способности к самоотдаче мне до них далеко. Но это разница количественная. И я работала переводчиком, референтом, редактором реферативного журнала, и все мои коллеги жаловались, что нам мало платят. А я всегда удивлялась: «Откуда они знают, что нам мало платят. Ведь мы не можем определить, какую пользу приносит наша работа, может совсем маленькую пользу. При этом мы удобно сидим в уютном теплом помещении и читаем журналы, в которых нам многое интересно. А в неуютных цехах, где сквозняки, где неприятные запахи, на бетоном полу, стоя, иногда в неудобных позах, работают рабочие и получают столько же, сколько и мы». Мне всегда было неловко брать зарплату, получать прибавку, но я не отказывалась, чтобы не выделяться. Однажды, после очередной прибавки в 10 рублей, после чего моя зарплата увеличилась до 170 рублей, я пришла домой в очень плохом настроении. Мама спросила: «Что-нибудь неприятное случилось на работе?» Я ответила: «нет» и ушла в свою комнату. Мама зашла ко мне, она сказала: «Ты, конечно, можешь ничего не рассказывать, но я же вижу, что у тебя какая-то тяжесть на душе». Я сказала: «Чтобы ты не беспокоилась, я расскажу, какая это тяжесть – 170 рублей». Мама все понимала сразу, и реакция у нее была мгновенная, и она была остроумная. Я не успела договорить, как она сказала : «Вот видишь, а ты не уважаешь наших руководителей, наших вождей, какие это мужественные люди, разве они 170 рублей получают, а как они стойко это переносят».

Это про деньги, а теперь про храбрость. 1946 год. Мы живем в Станиславе, теперь это Ивано-Франковск. Станислав – бендеровская столица. Днем там была победившая советская власть, а ночью продолжалась война. Я девчонкой работала в армейской газете. Сигнальный экземпляр печатался в 2 часа ночи. Я его прочитывала, и на этом мой рабочий день кончался. Я шла домой по темному городу. Был комендантский час, но у меня в связи с работой был пропуск. В разных концах города слышалась перестрелка. Я могла остаться ночевать в редакции, у меня была в корректорской койка, но мне хотелось увидеть маму. Никто никогда меня не провожал, а мне случалось провожать какого-нибудь напуганного человека, которому ночью нужно было попасть домой. Несколько раз я попадала в опасные истории. Но мама никогда не просила меня быть осторожной и оставаться в редакции. Какая же это храбрость, если она не подвергается испытаниям? Теперь, когда у меня есть своя дочь, я понимаю, какое беспокойство я доставляла маме, какую страшную тревогу она испытывала, но она мне ни разу об этом не сказала. 


Tags: воспоминания
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 41 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →