Энгелина Борисовна Тареева (tareeva) wrote,
Энгелина Борисовна Тареева
tareeva

Categories:

Мой друг Александр Родин. Продолжение-6



В январе 1948 года я приехала в Москву сдавать экзамены за 1-й семестр и прослушать курсы лекций, которые читали для заочников в течение месяца. Я сдала экзамены, послушала лекции и поняла, что мне нужно как-то так устроить, чтобы остаться в Москве. Я хотела получить не диплом, а настоящее образование, а для этого нужно было слушать лекции, сидеть в университетской библиотеке, иметь доступ в фундаментальную библиотеку МГУ, доступ к депозитарию диссертаций, которые защищались в МГУ за всю историю университета, и к другим подобным источникам информации. Но вот как это сделать, чтобы остаться в Москве? Москвичи все жили в коммуналках, бывало, что в одной комнате жило три поколения – папа и мама, дети и бабушка с дедушкой. Лишняя комната для сдачи внаём была большой редкостью. Я вообще не знаю, можно ли было сдать комнату официально. Тогда вообще люди в Москве могли жить только по месту прописки, а право на прописку получить было невозможно. Для того, чтобы его получить, нужен был метраж по нормативу на человека, а такого метража даже для постоянно проживающих ни у кого не было. Москва была режимным городом, часто по ночам были милицейские проверки. Если человека даже с постоянной московской пропиской заставали ночью не в той квартире, где он был прописан, а в другой, то это было чревато неприятностями и для него, и для хозяев. А если заставали человека без московской прописки, то его высылали из Москвы в 24 часа. У меня в Москве было много друзей, которые с удовольствием приютили бы меня на короткое время, но это было опасно для них, и я не хотела их подставлять. Хотя всё же иногда пользовалась их гостеприимством. Тогда в Москве было много людей, которые, так же, как и я, жили в городе на птичьих правах, потому что им по роду их занятий необходимо было жить именно в Москве. Таким человеком был, в частности, поэт Леонид Мартынов. Он описал в стихах эту свою ситуацию, в точности похожую на мою. Я уже цитировала эти стихи, но процитирую их ещё раз, я их очень люблю, потому что они про меня, да и стихи хорошие.

Замечали -
По городу ходит прохожий?
Вы встречали -
По городу ходит прохожий,
Вероятно приезжий, на вас не похожий?
То вблизи он появится, то в отдаленье,
То в кафе, то в почтовом мелькнет
отделенье.
Опускает от гривенник в цель автомата,
Крутит пальцем он шаткий кружок
циферблата
и всегда об одном затевает беседу:
«Успокойтесь, утешьтесь - я скоро
уеду!»
Это - я!
Тридцать три мне исполнилось года.
Проинкал к вам в квартиры я с черного
хода.
На потертых диванах я спал у знакомых,
Приклонивши главу на семейных альбомах.
Выходил по утрам я из комнаты ванной.
«Это - гость, вспоминали вы, - гость не
незванный,
Но с другой стороны, и не слишком
желанный.
Ничего! Беспорядок у нас постоянный».

Вот, приклонивши голову на семейных альбомах, и гость не то, чтобы незваный, но не слишком желанный,- это всё про меня.

Я к тому же ещё влюбилась в Москву. Влюбилась с первого взгляда, и я поняла, что в Станиславе мои друзья-москвичи были правы, когда говорили, что учиться и жить я должна в Москве. Это был мой город, он был скроен точно по моей мерке, и он был непохож на другие города нашей страны, в которых мне случалось жить. Это был мой город, мой дом. И москвичей я сразу полюбила, я сразу увидела, что москвичи это нация, и их национальный характер был мне очень близок. Я могла отличить москвича с первого взгляда, увидев его в каком угодно другом месте. Теперь этой Москвы и этих москвичей уже нет.

Так началась моя студенческая жизнь в Москве, в сущности, жизнь настоящего бомжа. Я ночевала каждую ночь в другом месте, иногда на вокзале или на переговорном пункте главпочтамта или Центрального телеграфа. На вокзале я делала вид, что ожидаю поезда, пришла кого-то встречать. А на переговорном пункте делала вид, что ожидаю разговора. И на вокзале, и на переговорном пункте я встречала людей, которые были в таком же положении, как я, мы узнавали друг друга. Мне было негде жить, и есть мне тоже было нечего. Все мои друзья-заочники были москвичи, жили у себя дома, и дома у них был завтрак, обед и ужин. К тому же они подрабатывали, главным образом, в Московском экскурсионном бюро экскурсоводами или организаторами экскурсий. А меня без прописки никто на работу не взял бы. Впрочем, о своей бездомной голодной студенческой юности я уже рассказывала в нашем ЖЖ. А сейчас я пишу не про себя, а про Сашу Родина.

Я, конечно, встретилась с ним, как только приехала в Москву. Он обрадовался мне, сказал: «Как хорошо, что ты приехала! Я в трудном положении, ты можешь мне помочь». И он рассказал мне, что в него влюблена очень хорошая девушка, она страдает, а он её не любит и не знает, что ему с этим делать. Сказал, что мой приезд – это большая удача, он меня завтра с этой девушкой познакомит, и, может быть, мы с ней подружимся. Я сказала, что этой девушке нужна не моя дружба, а его любовь, и от меня ей будет мало толку. Саша сказал, что если мы с Эммой (так звали девушку) понравимся друг другу и станем друзьями, то с таким другом, как я, у Эммы начнётся совершенно новая жизнь, и любовные неудачи в ней не будут иметь большого значения. Я спросила у Саши, что у него было с Эммой. Выяснилось, что была обычная сашина история: Эмма поверила, что она избранница, что только она объект сашиной страсти. Я помню, что про Эмму я уже в нашем ЖЖ писала, но я не помню, когда и что именно, и теперь в связи с Сашей напишу ещё раз. А вы, если помните, можете второй раз не читать. Я Саше многим обязана, но лучший подарок, какой он мне сделал за десятилетия нашей дружбы – это, конечно, знакомство с Эммой. Она была, банально выражаясь, человеком прекрасной души. Лучшего человека я не встречала. Она была бесконечно доброй, чуткой, щедрой, умной и к тому же талантливой. Она была пианисткой, училась на 4-м курсе Московской консерватории. Эмма снимала квартиру на низком первом этаже, я бы даже сказала, полуподвальном этаже, в доме недалеко от Чистых Прудов. Квартира состояла из двух комнат и маленькой кухни-ниши. На этой кухне Эмма на керосинке варила себе обед, обязательно суп и какое-нибудь мясо тушила с разными овощами, с фасолью…Всё это готовилось по грузинским рецептам и было очень вкусно. В московских столовых Эмма есть вообще не могла. Хотя в самой Консерватории была неплохая столовая, и я иногда ходила туда обедать из Университета, с Моховой туда было совсем недалеко. В одной из комнат, в большей, стоял рояль, в комнате поменьше – пианино. До Эммы эту квартиру снимала известная пианистка Мария Гринберг, старший друг и кумир Эммы, Эмма называла её Муся. Я не так хорошо разбираюсь в музыке, чтобы оценить мастерство Муси, но один из моих друзей, большой меломан, Юра Артемьев, который вообще не признавал пианисток-женщин, говорил: «Лучшая из них – Мария Гринберг, но и она барабанщица». Вот всё-таки Юра считал, что она самая лучшая из женщин-пианисток, а я ему доверяю. Хозяйка квартиры, Раиса Павловна, в этой квартире не жила, она была замужем за генералом и жила с ним в его генеральской квартире. Иногда она приходила проведать свою квартиру. У этой пары были забавные отношения. Когда Раиса Павловна сердилась на мужа, то называла его деникинец. Он говорил: «Раечка, ну почему именно деникинец, почему не колчаковец, не врангелевец?..» Раиса Павловна была человеком музыкальным, в молодости она пела на любительской сцене, и ей нравилось сдавать квартиру музыкантам. Но она строго следила за тем, чтобы её квартиранты не оставляли своих гостей ночевать, боялась неприятностей от милиции. Если бы не это, я могла бы жить у Эммы, места там было много. Эмма боялась нарушить этот запрет, и если наши с ней разговоры затягивались за полночь, не хотелось расставаться, то Эмма запирала квартиру, и мы с ней продолжали разговор на переговорном пункте главпочтамта, недалеко от дома Эммы. Эмма была родом из Тбилиси, грузинский был её вторым родным языком. Отец Эммы был художником. Эмма училась в Тбилисской консерватории, её педагогом была Куфтина. Хотя Куфтина работала не в столице, она была педагогом, известным в стране. Так же, как, например, одессит Пётр Соломонович Столярский. Если вы помните, три ученика Столярского, Лиза Гилельс, Борис Гольдштейн и Давид Ойстрах, стали победителями международного музыкального конкурса Изаи в Брюсселе в 1937 году. Это была сенсация, все три победителя – советские музыканты. После этого одесская школа получила имя Столярского. Пётр Соломонович, который разговаривал на одесском языке, шутил: «Если моя память мене не ушибает, то Изаи учился в школе имени мене». Эмма была любимой ученицей Куфтиной, Куфтина почему-то хотела, чтобы Эмма закончила не Тбилисскую, а Московскую консерваторию. Куфтина дружила с Генрихом Густавовичем Нейгаузом и Борисом Леонидовичем Пастернаком. Когда эти москвичи приезжали в Тбилиси, они были гостями Куфтиной. А в Тбилиси они приезжали часто. Вы, верно, знаете, что у Пастернака с Грузией, а особенно с Тбилиси, была особая взаимная любовь, и она связана не только с тем, что Пастернак переводил грузинских поэтов. В Грузии к Пастернаку относились с глубоким почтением, считали самым большим русским поэтом. Его принимали там тепло, радушно и ласково, и он там залечивал душевные раны, полученные в России. В Тбилиси ему устраивали встречи с читателями в больших залах, причём билеты на эти встречи продавались. И тбилисцы не скупились и были готовы платить за билеты немалые деньги. Так что Борис Леонидович ещё и деньги из Тбилиси привозил, что было очень кстати. Ведь его почти не издавали. Куфтина просила Нейгауза, чтобы он прослушал Эмму и поспособствовал её переводу в Московскую консерваторию. Генрих Густавович послушал, сказал, чтобы Куфтина с Эммой приготовили бы что-нибудь интересное, и к началу учебного года Эмма приехала бы в Москву. Её прослушают, если понравится, то примут. Куфтина выбрала сонату Рахманинова, которая редко исполнялась, была мало известна. Рахманинов вообще виртуозный композитор, а эта соната была такой сложной для исполнения, что мало кто хотел с ней связываться. Они готовили сонату несколько месяцев, Эмма рассказывала, что играла чуть ли не 24 часа в сутки, но ей это было не в тягость. Она говорила, что с пятилетнего возраста не помнит такого дня в своей жизни, когда играла бы меньше 8 часов. В Московской консерватории Эмму прослушали и приняли, её педагогом стал Нейгауз. Эмма рассказывала, что когда первые месяцы учёбы в Москве она ходила по коридорам Консерватории, то часто идущие навстречу ребята, подталкивая друг друга, кивали на неё и говорили: «Вот это она, она, соната Рахманинова!».

Мы с Эммой действительно стали очень близкими друзьями, полюбили друг друга. Эта дружба продолжалась два года, пока Эмма не окончила Консерваторию и не уехала из Москвы. Благодаря Эмме мой первый год в Москве был музыкальным. Я за всю жизнь не слышала столько музыки, сколько за ту зиму. Мы каждый вечер были в концерте. Концертных залов в Москве тогда было только 4: два зала в Консерватории, большой и малый, и два зала в Доме Союзов, Колонный и Октябрьский. И это всё! Не помню, что тогда было с залом Чайковского, возможно, он был на ремонте или на реставрации, но концертов там не было. Вечером мы слушали музыку в концертах, а днём мне играла Эмма. Она старалась играть то и играть так, чтобы мне, профану, было понятно. И в её исполнении я действительно всё понимала и получала удовольствие от её игры. Эмма меня посвятила в музыку, как-то ей это удалось. Она очень забавно играла концерт для двух роялей: можно было бы партии обоих роялей исполнять на одном инструменте, но она почему-то бегала из комнаты в комнату, от рояля к пианино и обратно. Вся красная, волосы растрепались, ужасно милая она была в этом порыве вдохновения. Эмма ещё и пела, низким волнующим голосом. Больше всего любила арию Далилы «Ах, нет сил снести, снести разлуку… Жгучих ласк, ласк твоих ожидаю… От страсти замираю, от страсти замираю… А-а-ах, жгучих ласк, ласк твоих ожидаю…». Получалось очень выразительно. Я не сказала, что Эмма была дурнушкой – некрасивое лицо, некрасивая фигура, осанка ужасная, походка, она сутулилась и загребала ногами. Хотя Игорь Тареев, который познакомился с ней в Тбилиси 30 лет спустя после описанных событий, сказал, что дурнушкой её не считает. Но у Игоря было своё отношение к людям. Он очень хорошо разбирался в людях, с первого взгляда проникал в суть, и она определяла его отношение к человеку. Тому, что мы называем красотой, он не придавал большого значения, а к талантливым людям у него вообще было особое отношение. Я уже рассказывала, что Эмма познакомила меня с Генрихом Густавовичем Нейгаузом и Борисом Леонидовичем Пастернаком. Представила меня им, назвала и сказала, что я её лучшая подруга. Нейгауз и Пастернак, люди воспитанные, пожали мне руку и сказали: «Очень приятно!», «Очень приятно!». Они меня, конечно, сразу же забыли, но я помню, что Пастернак пожал мне руку, а я ему. Это было наше единственное рукопожатие, хотя встречали мы эту пару, Пастернака и Нейгауза, в Консерватории почти каждый вечер. Они ходили всегда вдвоём, были неразлучными друзьями, несмотря на то, что жена Нейгауза ушла к Пастернаку. Они не сдавали пальто гардеробщику, а сами входили в гардероб сбоку и вешали свои пальто на два крючка, предназначенные специально для них. С Эммой, а получалось так, что и со мной, встречаясь в коридоре, они здоровались первыми. Заметив её, сразу направлялись к ней и всякий раз спрашивали про Куфтину, не было ли от неё письма, что у неё нового. Я уже рассказывала в нашем ЖЖ о первом концерте Святослава Рихтера, на котором я была, но не удержусь, расскажу ещё раз, это для меня историческое событие. Рихтер тогда ещё не был известным пианистом, он был аспирантом и назывался просто Славик. Был уже известен в узких кругах, считалось, что он подаёт надежды. В том концерте он играл Шуберта. Принимали его очень хорошо, продолжительные аплодисменты переросли чуть ли не в овацию. Овация ещё не кончилась, когда Эмма схватила меня за руку и потащила со словами: «Бежим к Славику, ему нужно помочь…». Я сказала, что Славик в нас совершенно не нуждается, а Эмма сказала: «Ну как не нуждается, ты же видела, он был весь мокрый, ему нужно помочь хотя бы пот вытереть». Мы прибежали в комнату за сценой. Посреди комнаты стоял Славик, вокруг него ходили две нарядные дамы и кружевными платочками вытирали пот с его лица и шеи. А перед ним стоял Пастернак и говорил: «Я никогда не понимал, зачем нужна такая вещь, как программная музыка, но сегодня, когда вы играли, я буквально чувствовал, как мокрые листья хлещут меня по лицу…» Вы понимаете – исполнялся «Лесной царь». Пастернак говорил: «Было такое ощущение, как будто вы взяли Шуберта за руку, привели его и посадили на стул на сцене. Он просто сидит, ничего не делает, но от того, что он сидит на сцене, музыка становится ярче и понятнее».

Как ни странно, но именно Эмма решила мою жилищную проблему, правда, не в первую зиму, а на следующую, эта идея ей не сразу пришла в голову. У хозяйки Эммы, Раисы Павловны, была старшая сестра, Софья Павловна. Я сказала, что Раиса Павловна в молодости пела на любительской сцене, так вот, пела она дуэтом с этой сестрой. Раиса Павловна говорила, что они с сестрой пользовались большим успехом, и многие даже считали, что они лучший дуэт в России. Софья Павловна, в отличие от сестры, не была генеральшей, а была вдовой бухгалтера и жила очень бедно. Пенсии она вообще не получала, потому что при жизни мужа не работала и жила вместе с дочерью Лизой, студенткой педагогического училища, на стипендию, которую получала Лиза в своём училище. Как можно было прожить на такие деньги, представить себе невозможно. Эмма убедила Софью Павловну сдать мне диванчик в их большой комнате в коммунальной квартире. Как я жила у Софьи Павловны с ней и с Лизой, я уже рассказывала в нашем ЖЖ. С Софьей Павловной я дружила до самой её смерти, а с Лизой дружила до её отъезда из страны. Сейчас она живёт в Соединённых Штатах.

Саша познакомил меня ещё с двумя жертвами своего обаяния и неконтролируемого темперамента – Асей и Дорой. Он считал, что в обязанность друга, а я была таковым, входит общение с этими дамами и их поддержка. Ася была врачом, человеком очень взрослым и самостоятельным. У меня не было ощущения, что она очень страдает от того, что Саша её «бросил». Мне даже показалось, что она относится к Саше несколько иронически. С Асей мы как-то друг другу не пригодились. Дора была человеком для меня более интересным, там была индивидуальность и нутро. К тому же Дора была красавицей – высокая, статная, правильные черты лица. Она хорошо одевалась, дорого и со вкусом, наверное, родители были состоятельные люди. В том году, что мы познакомились, Дора кончила какой-то технический ВУЗ. Она рассказала мне, что в институте у неё много поклонников, не только среди студентов, но и среди преподавателей. И я ей верила. В технических ВУЗах женщины в более выгодном положении, чем в гуманитарных, там мужчин-преподавателей и учащихся гораздо больше, чем женщин. А Дора была женщиной эффектной, было в ней что-то победительное. Всем поклонникам она предпочла Сашу, полюбила его, только с Сашей у неё были близкие отношения. Но когда стало ясно, что Саша вовсе не планирует связывать с ней жизнь, мне кажется, сердце Доры это не разбило. Во всяком случае, у неё не было желания плакать мне в жилетку, для разговоров у нас были более интересные темы. В том году, когда мы общались, Дора заканчивала институт, уже получила назначение на большой завод где-то далеко, кажется, в Сибири. Завод был секретный, и прежде, чем ехать туда, Доре нужно было пройти собеседование на Лубянке. Я пришла к ней вечером того дня, когда она посетила Лубянку, мне хотелось знать, как там всё прошло. Я застала Дору растерянной и какой-то угнетённой. В таком состоянии я её никогда не видела и не могла себе представить, что она может быть в таком состоянии. От её победительности не осталось и следа. Я спросила: «Разговор на Лубянке был тяжёлым?» Она ответила не сразу. Сказала, что разговора, в сущности, не было, ей просто хорошо дали понять, что они хозяева её жизни и смерти, что она принадлежит им, и что они могут сделать с нею всё, что захотят, вот хоть прямо сейчас в кабинете. Сказала: «Они меня почти изнасиловали…» Я спросила: «Что значит почти? Они тебя трогали руками? Ты отбивалась?» Она сказала: «Когда перед тобой стоит здоровый мужик, а вплотную за твоей спиной ещё один, а по бокам ещё двое, то отбиваться как-то глупо… И очень страшно…» Я спросила: «Так всё-таки, что там было?» Она сказала: «Да ладно… Не хочется вспоминать…» Мариэтта Чудакова уже в новое время рассказывала, что на Лубянку пригласили какую-то писательскую жену и предложили ей сотрудничать. Она отказалась, и её забили кулаками насмерть, прямо там в кабинете. А жена Булгакова, Елена Сергеевна, в такой ситуации согласилась сотрудничать, представляла себе, чем чреват отказ, и сотрудничала. Я не знала, верить ли Мариэтте Омаровне, если женщину там убили, то как это могло стать известно. В эту историю не очень верилось. Но вот у Доры на Лубянке было такое странное «собеседование». Дора уехала на свой завод, и больше мы с ней никогда не виделись.

Продолжение следует.

Для тех, кто хочет поддержать блог, вот реквизиты моего счёта в Сбербанке

ПАО СБЕРБАНК
БИК 044525225
КОРРСЧЁТ 30101810400000000225
НОМЕР СЧЁТА 42306810138310113934
ТАРЕЕВА ЭНГЕЛИНА БОРИСОВНА

А вот два других способа:

paypal.me/tareeva1925
money.yandex.ru/to/410017240429035

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 16 comments