Энгелина Борисовна Тареева (tareeva) wrote,
Энгелина Борисовна Тареева
tareeva

Categories:

Мой друг Александр Родин. Продолжение-3.

Не стану описывать всех своих злоключений, но в ноябре, а может быть в декабре 1946 года я уже работала корректором в газете «За счастье Родины». Не скажу, чтобы эта работа была интереснее работы в библиотеке, скорее наоборот, но в редакции я познакомилась с замечательными людьми Эмилем и Норой, которые стали моими друзьями на всю оставшуюся жизнь и многое определили в моей судьбе… Да и сама я стала такой, какая я теперь под их влиянием и под влиянием Саши. Это были мои, как говорится «старшие товарищи» и так было всегда. Я впервые в сознательной жизни оказалась среди людей умных, интеллигентных, мыслящих и интересующихся не тем, что касается их лично, а общими вопросами. Такими людьми были мои родители и их друзья, всё их окружение, но в 1937 году отца и окружения не стало, осталась мама, как я теперь понимаю, в состоянии депрессии и серьёзных проблем она со мной не обсуждала. Был, правда, серьёзный разговор о самих репрессиях, такого разговора невозможно было избежать и об этом разговоре я подробно рассказала в нашем ЖЖ. А потом были 4 года среди колхозников, которые книг не читали и думали только о вещах, имеющих практическое значение для их жизни. Эти 4 года я и сама ничего не читала, в посёлке Приуральный были только «Мёртвые души» Гоголя и я их выучила наизусть. И ещё у наших хозяев был «Псалтырь». Вот за «Псалтырь» я благодарна судьбе. Мы с Феликсом его каждый день читали, причём с удовольствием, очень хорошие стихи и заодно овладели старославянским, что потом мне пригодилось в университете.

Но я опять отвлеклась, а тут вдруг такое прекрасное общество, возможность говорить о действительно важном, обсудить и разрешить все проблемы и вопросы, накопившиеся за войну. Причём разговор на самом высоком уровне, прямо таки «пир интеллекта» и я придавалась этому пиршеству с наслаждением. Времени для этого в течение рабочего дня было много. Гранки на корректуру начинали поступать с 12 часов дня, а сигнальный номер выходил в 2 часа ночи. Всё это время нужно было сидеть в корректорской, а сама корректура отнимала не больше 3-4 часов. Всё остальное время мы ждали гранки, ждали вёрстку, ждали сигнальный номер и во время ожидания могли заниматься чем угодно. Я приходила не к 12, а где-нибудь между часом и двумя, в первые два часа Саша вполне мог справиться без меня, всё это потом много раз перечитывалось.

О своей работе корректора я уже подробно рассказала в нашем ЖЖ. Повторю коротко, только самое забавное. Это было то время, когда за пропущенную опечатку корректор мог ответить головой и главный редактор тоже бы головой ответил за пропущенную корректором опечатку. А опечатки это такая вредная штука, что сколько ни читай, они всё равно пролезают. В Германии однажды издали какую-то толстую книгу и на титульном листе под заглавием написали «в этой книге нет ни одной опечатки». Но в этом предложении вместо слова «drug”, что означает «печать» (по-украински фотография называется «друкарня») написали «drek”, что значит «дерьмо» и это была единственная опечатка в этой замечательной книге. А в то время, когда мы с Сашей работали корректорами, могли придраться ко всему, найти криминал даже в правильно написанном слове. Как-то в статье были слова «волейбольная команда»… Слово «волейбольная» не поместилось в строке и мы сделали перенос: в верхней строчке «волей-», а в нижней строчке «больная». Главный редактор прибежал к нам вне себя от возмущения, он кричал: «Куда вы смотрите!? Зачем вы вообще здесь сидите? Вы что, не видите, что у вас получилась «больная команда»!?, это выходит, наша команда на международных соревнованиях была больная? Мы изменили перенос, в верхней строчке оставили «во-», а в нижней «лейбольная» команда. Наш главный редактор, его фамилия была Шаров, вообще панически боялся ошибок. Сигнальных экземпляров он брал 6 штук, для себя, для жены и четверых своих детей-школьников. И эти несчастные дети среди ночи читали нашу газету. За найденную ошибку папа обещал им 3 рубля. Но этого трёшника так никто и не заработал. Однажды в гранке наборщик вместо «столыпинская реакция» набрал «сталинская реакция». Ошибка вполне понятная: слово «сталинская» встречалось в каждой статье по несколько раз, вот он набрал 2 первые буквы «ст» и дальше уже автоматически дописал «сталинская». Мы с Сашей, конечно, эту ошибку заметили, и сдуру Шарову об этой ошибке рассказали. Он побелел и стал спрашивать, кто из наборщиков сделал такую ошибку. Мы знали, кто, но сказали ему, что не знаем, гранки ведь не подписывают. Этот наборщик вообще делал много ошибок. Когда мы спросили у него, почему столько ошибок, он сказал, что это он специально для нас старается. Когда ошибок почти нет, глаз замыливается и ошибку легко пропустить, а когда ошибок много, это обостряет внимание и вы ошибки не пропустите и читать вам интереснее. И он был прав. А Шарова мы с Сашей воспринимали как персонаж несколько комический. Роста он был немного ниже среднего, не маленький, а просто немного ниже среднего роста, но он свой рост тяжело переживал. Когда он спускался в типографию, чтобы поговорить с наборщиками и печатниками, то за ним шёл солдат и нёс ящик. В типографии солдат ставил ящик на пол, Шаров взбирался на ящик и с ящика обращался к солдатам. Нам с Сашей это было очень смешно, вообще Шаров доставил нам много весёлых минут.

Редакция наша размещалась на 3 этаже, а типография в полуподвальном помещении. За гранками, вёрсткой нужно было бегать по лестнице нам или наборщикам. Саша придумал, как облегчить этот процесс. Из окна корректорской он опустил длинную верёвку до окна типографии, на конце верёвки был привязан деревянный пенальчик. Наборщики клали гранки в пенальчик и дёргали за верёвку. У нас звенел колокольчик, мы вытаскивали пенальчик, вынимали гранки и опять опускали пенальчик. Одним из первых за верёвку дёрнул Эмиль, мы вытащили пенальчик и достали из него большой лист бумаги, на котором большими красивыми буквами было написано «Привет рационализаторам».

Не знаю, понятно ли я рассказала, как изменилась я, само содержание моей жизни, мой внутренний мир, когда моей средой стали Эмиль, Нора и Саша. Было время, когда Эмиль вообще был властителем дум, это было в конце пятидесятых. Эмиль тогда был в нашей стране литературным критиком №1 (литературный псевдоним В. Кардин) и театральным критиком. А тогда, во времена газеты «За счастье Родины», его ещё никто не знал, но мы-то знали ему цену.

Саша был человеком с высокими нравственными принципами, извините за банальное выражение. Этим принципам он следовал всегда, неукоснительно, при любых обстоятельствах. Именно в соответствии с этими принципами он после ранения отказался от полагавшегося ему отпуска и поездки домой и, в соответствии с ними, он всю войну отказывался от предложения Эмиля перейти на работу в газету. Эти принципы и правила были как бы у него сформулированы, он следовал им вполне сознательно. Я с таким человеком столкнулась впервые. Я тоже была нравственным человеком и даже Саше с его принципами не в чем было меня упрекнуть. Но я жила так потому, что мне это было свойственно, а не потому что я сознательно следовала определённым правилам. У меня и правил таких сформулированных не было. А у Саши были правила, он им следовал сознательно и это на меня произвело большое впечатление. Высокие нравственные требования он предъявлял не только к себе, но и к окружающим, не каждый этим требованиям соответствовал, а тех, кто не соответствовал, Саша не уважал. Особенно он был немилостив к нашему метранпажу, я уж не помню, как его звали. Метранпаж был парнишка невысокого роста, но очень миловидный, про таких говорят «не мальчик, а конфетка». Вот такая конфетка. Не знаю, чем он Саше не угодил, но Саша его на дух не принимал, видеть не мог, говорил: «Это шкурник в солдатской гимнастёрке». Не знаю, в чём проявлялось его шкурничество, он мне скорее нравился. Он пытался за мной ухаживать, называл меня Цветочек, это вместо имени. Всякий раз, как видел, изображал на лице восхищение, разводил руками, будто сроду не видал такой прелести и восклицал: «Цветочек». Он говорил это искренне и мне было приятно. Однажды он даже проводил меня домой, а больше я провожать не разрешила, боялась, что Саша осудит меня за дружбу со «шкурником».

Саша был человеком богато и разнообразно одарённым. Кроме того, что он писал прозы и пьесы, он ещё хорошо рисовал. Когда мы вместе работали в корректорской он любил рисовать меня. Изображал меня стоящей на стуле на коленях и в такой позе, читающей корректуру. Я уставала 12 часов сидеть на стуле и время от времени становилась на стул коленками, Сашу это почему-то ужасно забавляло. Он пытался также нарисовать мой портрет и сердился на меня, портрет не получался и Саша сердился на меня за то, что выражение лица у меня всё время меняется. Саша тогда написал пьесу, комедию. Комедия была жутко смешная, когда он читал её нам с Эмилем, мы прямо таки катались со смеху, но сам автор был пьесой недоволен и уничтожил почти законченное произведение. Прямо как Гоголь, который сжёг второй том «Мёртвых душ». Я уверена, что Саша и стихи мог бы писать, просто поэзия его не привлекала, а уверена я была потому, что он написал очень забавную пародию на поэму Маяковского «Хорошо». Помните, там слово «хорошо» повторяется много раз «и жизнь хороша, и жить хорошо» и т. п. И там есть такие слова «моя милиция меня бережёт». Вот Саша всё это спародировал. Я вам эту пародию покажу. Мои помощники говорят, что в интернете нельзя напечатать стихи лесенкой, как печатал свои стихи Маяковский и Саша так написал свою пародию. А нам придётся напечатать её просто в строчку, хотя от этого она много теряет.

Улица в улицу врезалась броско,
Полно хмуриться, перекрёсток…
На перекрёстке людей орава,
Идут налево, идут направо
Путь выбирают чтобы короче
Эх, товарищи, хорошо очень.
Пошёл прямо, хода нет…
Ой, мама, в светофоре красный свет.
Красному рад, люблю красный
Словно парад, всё мне прекрасно.
Через дорогу во весь карьер
Стой, орёт милиционер
По годам паренёк,
На вид граф
Отдаёт под козырёк
Берёт штраф.
Разулыбьте лица
Такой не надует
Моя милиция
Меня штрафует.

А историю с котёнком я уже рассказывала в нашем ЖЖ несколько лет назад, но расскажу ещё раз в связи с Сашей. У меня заболел маленький котёнок, он объелся рыбы. Добрался до миски с сырой рыбой, а я и не заметила. Я взяла больного котёнка с собой на работу, он весь день лежал у меня на коленях и страдал, и я не знала, чем ему помочь. Заходили офицеры, наши литсотрудники и жалели котёнка, а больше — меня, всячески демонстрировали сочувствие. К двум часам ночи мы с Сашей вычитали сигнальный номер и я была свободна. Мне кто-то сказал, что на Красноармейской улице живёт ветеринар. Нора дала 3 рубля на ветеринара и я пошла его искать. Это были бандеровские времена, в городе действовал комендантский час и меня всё время останавливали патрули, с разных сторон слышались выстрелы одиночные, или очереди, а я брела по городу и расспрашивала встречавшихся военных о ветеринаре. Я его нашла, постучала в дверь, сказала, что нужен ветеринар. Женский голос ответил: «Ветеринар ночью не принимает, приходите завтра». В то время по ночам незнакомым дверь не открывали. Я заплакала, сквозь слёзы пыталась что-то объяснить и услышала мужской бас: «Открой, впусти её.» Я вошла, большой дебелый ветеринар в исподнем поднялся с постели и взял в руки моего котёнка. Осмотрел его и сказал, что спасти его не удастся, можно попробовать влить в него водки с содой, если его вырвет, то может он выживет, но сам ветеринар этого делать не стал. Я добралась до дома к утру и сразу пошла к маме на завод, смена уже началась. Я объяснила маме ситуацию и сказала, что наверное, не смогу сделать то, что рекомендовал мне ветеринар. Одна из маминых работниц, Янка, сказала, что попробует это сделать и пошла со мной к нам домой. Мы развели водку с содой, но влить не получилось, во время процедуры котёнок умер у Янки в руках. Я похоронила котёнка, и, не спавши, пошла на работу. Поднимаясь в редакцию по лестнице, я встретила спускавшегося мне навстречу Эмиля, он поздоровался со мной и выразил соболезнование в связи с моей утратой. Я спросила, откуда он знает, что котёнок умер, он сказал, что прочёл сообщение внутренней печати. Я вошла в корректорскую и увидела на столе свежий номер нашей газеты. На первой полосе, в центре полосы был портрет моего котёнка в роскошной широкой раме с дубовыми листьями, художник изобразил котёнка печальным, он сидел подперев голову лапкой и с упрёком смотрел на нас. Кроме рисунка там был небольшой некролог, в котором описывались достоинства покойного и выражалось соболезнование скорбящим близким. Сигнальный экземпляр этой газеты мы кончили читать в 2 часа ночи, тогда в центре полосы стоял текст солдатской присяги, это он был взят в красивую раму с дубовыми листьями, Саша вынул присягу, вставил вместо неё портрет котёнка, который он сам нарисовал, потом сделал по рисунку гравюру на линолиуме и уже с неё газетное клише и оттиснул один экземпляр на плоской печатной машине, наша газета печаталась на этой машине. Я была в плохом состоянии, в плохом настроении и всё же не могла улыбнуться, глядя на эту газету.

Я в редакции дружила не только с Сашей и Эмилем, но и с другими литсотрудниками-офицерами. У нас в корректорской стояла койка, чтобы вольнонаёмный корректор мог поспать на ней до утра, ночью ходить по городу было опасно. Наши литсотрудники, хронически невысыпавшиеся, иногда днём заходили к нам в корректорскую подремать на этой койке и пообщаться со мной. Ко мне относились как к дочери полка. Когда я работала в редакции, у меня продолжали вычитать 25% зарплаты за «принуд» и чтобы компенсировать мне этот убыток, ребята подарили мне шубу из каракульчи на роскошной крепдешиновой подкладке, на которой был золотой лейбл с названием знаменитой немецкой фирмы. Эта шуба была трофейная, а досталась она именно мне, наверное ещё и потому, что была коротенькая, на маленькую женщину, никакой другой женщине эта шуба не подошла бы. У ребят вообще было много трофейного барахла. Они называли себя оккупантами, говорили мне: «С оккупантами дружишь, а ходишь без чулок» и мне при всяком удобном случае дарили немецкие чулки и бельё. Белья надарили столько, что мне хватило на всю студенческую жизнь.

Новый 1947 год я встречала у Эмиля и Норы в их квартире, расположенной прямо над нашей корректорской. Кроме хозяев были только Саша и я. Надеть мне на праздник было нечего и я надела мамину блузку. Была у нас такая особая мамина блузка, её подарил ей папа за месяц до ареста. Блузка была из очень хорошего крепдешина табачного цвета, английская со складочками, защипами, отложным воротничком и рукавами на манжетах с двумя пуговицами. Красивая блузка, строгая и нарядная. Когда мы бежали из Киева, взяли только самое необходимое, но эту блузку взяли. И когда в эвакуации меняли вещи на хлеб, эту блузку не стали менять. Словом я надела эту блузку и Эмиль и Нора говорили, что в этой блузке я похожа на нигилистку. У Эмиля и Норы была тайная мечта, что мы с Сашей полюбим друг друга и поженимся, но этого не случилось. Я уже писала, что рафинированных интеллигентов я как мужчин не воспринимаю, а Саша, за все 60 с лишним лет, что я его знала, не влюбился ни разу и никого не полюбил. Он был женат дважды, но не по влюблённости, не по любви, не по страсти, а по каким-то своим соображениям. А новогодний вечер прошёл очень хорошо. Мы были друзья, единомышленники и мы четверо составляли некое сообщество, чем-то отличались от всех остальных. Когда я уходила, Нора сказала: «Спасибо, Лина, вы очень украсили наш вечер». Уж не знаю, чем я его украсила, но слышать это мне было приятно. А через полгода из этого сообщества в Станиславе осталась только я, одна-одинёшенька. У меня в Станиславе было много друзей и подруг, но это были люди другого уровня, с другим кругом интересов, к «сообществу» они не принадлежали. Когда москвичи уехали, я с ними интенсивно переписывалась, помню, как-то написала Саше письмо на 20 страницах. Оставшись одна, я читала все толстые журналы от корки до корки и «Литературную газету», была в курсе общественной литературной жизни, в курсе обсуждавшихся проблем, только мне их обсудить было не с кем. Когда я приехала в Москву и мои друзья познакомили меня со своими друзьями, ввели в литературную тусовку, у меня не было ощущения, что я в чём-то отстала, не знаю чего-то, что знают другие.

Продолжение следует...


Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 20 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →