?

Log in

No account? Create an account

tareeva


Интеллигентская штучка

до конца своих дней


Previous Entry Поделиться Next Entry
Ивану Сергеевичу Тургеневу – 200 лет
tareeva
День рождения был 9-го, но никто не пришёл, печатать было некому, и поэтому мы отмечаем юбилей только сегодня. В моём детстве и раннем отрочестве главным русским писателем для меня был не Толстой, а Тургенев. Я читала книги, что стояли на стеллаже, на тех полках, до которых я доставала. Толстой там не стоял, а Тургенев стоял - большущий однотомник, в котором было почти полное собрание сочинений. Я его читала и перечитывала и целые страницы тургеневской прозы знала наизусть. Я пошла в школу в 10 лет, сразу в 3-й класс, а до десяти лет я сидела дома и читала книжки. Друзей и подруг у меня не было, я не любила детское общество, избегала его, оно меня даже как-то пугало.
Родителей я почти не видела, они были люди очень занятые, и я сидела одна дома и читала книги почти 24 часа в сутки. Я читала за едой, читала в туалете, ночью потихоньку зажигала в детской свет и читала. Моими друзьями и собеседниками были писатели, и Тургенев среди прозаиков занимал первое место.

Мне не нравилось, когда произведение заканчивалось плохо, и я сочиняла свой хороший конец. Так, у меня мой любимец Базаров не умер. Его вылечила падчерица Одинцовой. В романе этой падчерицы нет, но я её придумала. Известно, что покойный муж Анны Сергеевны был намного её старше, так вот, у меня Анна Сергеевна была его второй женой, а от первой жены у него была дочь. Эта дочь уехала в Париж, там закончила Сорбонну и стала врачом, к тому же она была любимой ученицей Пастера. А Пастер, это тоже я придумала, изобрёл некий препарат от заражения крови, вроде того препарата, что он придумал от бешенства, и, если вы помните, мужики из России ездили к нему лечиться. Этот препарат, прообраз современных антибиотиков, правда, тогда и антибиотиков ещё не было, испытали во Франции, а потом падчерица Одинцовой привезла его в Россию, чтобы испытать его на родине. Здесь она узнала, что болен друг Анны Сергеевны Базаров, и приехала к нему. Она объяснила ему всё про препарат, сказала, что он только проходит испытания, что его никогда не испытывали на пациентах, болезнь которых зашла так далеко, но пусть Евгений Васильевич подумает, если он решится, то они могут попробовать. Но большого времени на раздумья нет, болезнь быстро прогрессирует. Базаров сказал, что он и думать не станет, препарат испытать нужно, отрицательный результат - это тоже результат. И вот этим придуманным мною пастеровским препаратом Базарова вылечили. Я могла бы сочинить дальше, что эта девушка, ученица Пастера, и Базаров полюбили друг друга, но я этого почему-то не сочинила. Мне было важно только, чтобы Базаров не умер, а этой девушке я даже имени не придумала.

Когда я в 10 лет пошла в школу, и меня первый раз вызвали к доске, и я стала отвечать, класс почему-то начал смеяться. Учительница сказала: «Вы напрасно смеётесь, Березина говорит на очень хорошем русском языке, на тургеневском языке». После этого в школе про меня так и говорили: «Березина – это которая говорит на тургеневском языке?» На этом языке я говорила долго. На современный язык я стала переходить во время войны и постепенно перешла. Но и теперь, когда я очень волнуюсь или злюсь, в состоянии аффекта я перехожу на свой родной тургеневский язык. Ругаюсь я не на матерном языке, а на тургеневском, что производит комический эффект.


Вот есть понятие «тургеневский язык», есть понятие «тургеневские девушки»… Тургенев – это большая часть великой русской литературы, русской культуры, русской жизни, вообще России. Если бы в русской литературе не было Тургенева, то она была бы другой, и мы, воспитанные на ней, были бы другими.

Я не стану писать о творчестве Тургенева. Коротко написать об этом невозможно, а если начать писать всерьёз, то на это уйдут месяцы. Я так начала писать про Горького и ещё не кончила, собираюсь к этой теме вернуться. Да мне и нет надобности писать о творчестве Тургенева, потому что о нём много и очень хорошо написали его современники, знаменитые шестидесятники, те, кого советское литературоведение называло «революционные демократы». Я имею в виду Чернышевского, Добролюбова и Писарева. Они были не только литературными критиками, они были публицистами, философами и вообще властителями дум. Они были властителями умов современной им русской демократической молодёжи, кумирами русского студенчества, а произведения Тургенева были чуть ли не главными темами их статей. Они писали о русской жизни, исследовали её, критиковали, опираясь на литературный материал романов и рассказов Тургенева. И если бы не творчество Тургенева, не тематика его произведений, то высказаться им было бы гораздо сложнее. И мы предоставим слово им.

Я хочу процитировать первый абзац статьи Писарева «Базаров»: «Новый роман Тургенева дает нам все то, чем мы привыкли наслаждаться в его произведениях. Художественная отделка безукоризненно хороша; характеры и положения, сцены и картины нарисованы так наглядно и в то же время так мягко, что самый отчаянный отрицатель искусства почувствует при чтении романа какое-то непонятное наслаждение, которого не объяснишь ни занимательностью рассказываемых событий, ни поразительною верностью основной идеи. Дело в том, что события вовсе не занимательны, а идея вовсе не поразительно верна. В романе нет ни завязки, ни развязки, ни строго обдуманного плана; есть типы и характеры, есть сцены и картины, и, главное, сквозь ткань рассказа сквозит личное, глубоко прочувствованное отношение автора к выведенным явлениям жизни. А явления эти очень близки к нам, так близки, что все наше молодое поколение с своими стремлениями и идеями может узнать себя в действующих лицах этого романа. Я этим не хочу сказать, чтобы в романе Тургенева идеи и стремления молодого поколения отразились так, как понимает их само молодое поколение; к этим идеям и стремлениям Тургенев относится с своей личной точки зрения, а старик и юноша почти никогда не сходятся между собою в убеждениях и симпатиях. Но если вы подойдете к зеркалу, которое, отражая предметы, изменяет немного их цвета, то вы узнаете свою физиономию, несмотря на погрешности зеркала. Читая роман Тургенева, мы видим в нем типы настоящей минуты и в то же время отдаем себе отчет в тех изменениях, которые испытали явления действительности, проходя чрез сознание художника. Любопытно проследить, как действуют на человека, подобного Тургеневу, идеи и стремления, шевелящиеся в нашем молодом поколении и проявляющиеся, как все живое, в самых разнообразных формах, редко привлекательных, часто оригинальных, иногда уродливых.»

И ещё я процитирую отрывок из статьи Н.А.Добролюбова «Когда же придёт настоящий день?», посвящённой тургеневскому «Накануне»: «Г. Тургенева по справедливости можно назвать представителем и певцом той морали и философии, которая господствовала в нашем образованном обществе в последнее двадцатилетие. Он быстро угадывал новые потребности, новые идеи, вносимые в общественное сознание, и в своих произведениях обыкновенно обращал (сколько позволяли обстоятельства) внимание на вопрос, стоявший на очереди и уже смутно начинавший волновать общество».

А Чернышевский небольшому произведению «Ася» посвятил большую статью «Русский человек на rendez-vous», в которой сделал серьёзные выводы, касающиеся характера русского мужчины из образованного общества. Эти выводы могут даже объяснить дальнейшие события русской истории. Кто-то правильно сказал «Классиков нужно не только почитать, но и почитывать». И вот, глубоко почитая Тургенева в день его юбилея, я предлагаю вам прочесть «Асю».


АСЯ
I

Мне было тогда лет двадцать пять, — начал H. H., — дела давно минувших дней, как видите. Я только что вырвался на волю и уехал за границу, не для того, чтобы «окончить мое воспитание», как говаривалось тогда, а просто мне захотелось посмотреть на мир божий. Я был здоров, молод, весел, деньги у меня не переводились, заботы еще не успели завестись — я жил без оглядки, делал что хотел, процветал, одним словом. Мне тогда и в голову не приходило, что человек не растение и процветать ему долго нельзя. Молодость ест пряники золоченые, да и думает, что это-то и есть хлеб насущный; а придет время — и хлебца напросишься. Но толковать об этом не для чего.

Я путешествовал без всякой цели, без плана; останавливался везде, где мне нравилось, и отправлялся тотчас далее, как только чувствовал желание видеть новые лица — именно лица. Меня занимали исключительно одни люди; я ненавидел любопытные памятники, замечательные собрания, один вид лон-лакея возбуждал во мне ощущение тоски и злобы; я чуть с ума не сошел в дрезденском «Грюне Гевёлбе». Природа действовала на меня чрезвычайно, но я не любил так называемых ее красот, необыкновенных гор, утесов, водопадов; я не любил, чтобы она навязывалась мне, чтобы она мне мешала. Зато лица, живые, человеческие лица — речи людей, их движения, смех — вот без чего я обойтись не мог. В толпе мне было всегда особенно легко и отрадно; мне было весело идти, куда шли другие, кричать, когда другие кричали, и в то же время я любил смотреть, как эти другие кричат. Меня забавляло наблюдать людей... да я даже не наблюдал их — я их рассматривал с каким-то радостным и ненасытным любопытством. Но я опять сбиваюсь в сторону.

Итак, лет двадцать тому назад я проживал в немецком небольшом городке З., на левом берегу Рейна. Я искал уединения: я только что был поражен в сердце одной молодой вдовой, с которой познакомился на водах. Она была очень хороша собой и умна, кокетничала со всеми — и со мною, грешным, — сперва даже поощряла меня, а потом жестоко меня уязвила, пожертвовав мною одному краснощекому баварскому лейтенанту. Признаться сказать, рана моего сердца не очень была глубока; но я почел долгом предаться на некоторое время печали и одиночеству — чем молодость не тешится! — и поселился в З.

Городок этот мне понравился своим местоположением у подошвы двух высоких холмов, своими дряхлыми стенами и башнями, вековыми липами, крутым мостом над светлой речкой, впадавшей в Рейн, — а главное, своим хорошим вином. По его узким улицам гуляли вечером, тотчас после захождения солнца (дело было в июне), прехорошенькие белокурые немочки и, встретясь с иностранцем, произносили приятным голоском: «Guten Abend!» — а некоторые из них не уходили даже и тогда, когда луна поднималась из-за острых крыш стареньких домов и мелкие каменья мостовой четко рисовались в ее неподвижных лучах. Я любил бродить тогда по городу; луна, казалось, пристально глядела на него с чистого неба; и город чувствовал этот взгляд и стоял чутко и мирно, весь облитый ее светом, этим безмятежным и в то же время тихо душу волнующим светом. Петух на высокой готической колокольне блестел бледным золотом; таким же золотом переливались струйки по черному глянцу речки; тоненькие свечки (немец бережлив!) скромно теплились в узких окнах под грифельными кровлями; виноградные лозы таинственно высовывали свои завитые усики из-за каменных оград; что-то пробегало в тени около старинного колодца на трехугольной площади, внезапно раздавался сонливый свисток ночного сторожа, добродушная собака ворчала вполголоса, а воздух так и ластился к лицу, и липы пахли так сладко, что грудь поневоле всё глубже и глубже дышала, и слово: «Гретхен» — не то восклицание, не то вопрос — так и просилось на уста.

Городок З. лежит в двух верстах от Рейна. Я часто ходил смотреть на величавую реку и, не без некоторого напряжения мечтая о коварной вдове, просиживал долгие часы на каменной скамье под одиноким огромным ясенем. Маленькая статуя мадонны с почти детским лицом и красным сердцем на груди, пронзенным мечами, печально выглядывала из его ветвей. На противоположном берегу находился городок Л., немного побольше того, в котором я поселился. Однажды вечером сидел я на своей любимой скамье и глядел то на реку, то на небо, то на виноградники. Передо мною белоголовые мальчишки карабкались по бокам лодки, вытащенной на берег и опрокинутой насмоленным брюхом кверху. Кораблики тихо бежали на слабо надувшихся парусах; зеленоватые волны скользили мимо, чуть-чуть вспухая и урча. Вдруг донеслись до меня звуки музыки; я прислушался. В городе Л. играли вальс; контрбас гудел отрывисто, скрипка неясно заливалась, флейта свистала бойко.

— Что это? — спросил я у подошедшего ко мне старика в плисовом жилете, синих чулках и башмаках с пряжками.
— Это, — отвечал он мне, предварительно передвинув мундштук своей трубки из одного угла губ в другой, — студенты приехали из Б. на коммерш.
«А посмотрю-ка я на этот коммерш, — подумал я, — кстати же я в Л. не бывал». Я отыскал перевозчика и отправился на другую сторону.


II

Может быть, не всякий знает, что такое коммерш. Это особенного рода торжественный пир, на который сходятся студенты одной земли, или братства (Landsmannschaft). Почти все участники в коммерше носят издавна установленный костюм немецких студентов: венгерки, большие сапоги и маленькие шапочки с околышами известных цветов. Собираются студенты обыкновенно к обеду под председательством сениора, то есть старшины, — и пируют до утра, пьют, поют песни, Landesvater, Gaudeamus, курят, бранят филистеров; иногда они нанимают оркестр.

Такой точно коммерш происходил в г. Л. перед небольшой гостиницей под вывескою Солнца, в саду, выходившем на улицу. Над самой гостиницей и над садом веяли флаги; студенты сидели за столами под обстриженными липками; огромный бульдог лежал под одним из столов; в стороне, в беседке из плюща, помещались музыканты и усердно играли, то и дело подкрепляя себя пивом. На улице, перед низкой оградой сада, собралось довольно много народа: добрые граждане городка Л. не хотели пропустить случая поглазеть на заезжих гостей. Я тоже вмешался в толпу зрителей. Мне было весело смотреть на лица студентов; их объятия, восклицания, невинное кокетничанье молодости, горящие взгляды, смех без причины — лучший смех на свете — всё это радостное кипение жизни юной, свежей, этот порыв вперед — куда бы то ни было, лишь бы вперед, — это добродушное раздолье меня трогало и поджигало. «Уж не пойти ли к ним?» — спрашивал я себя…

— Ася, довольно тебе? — вдруг произнес за мною мужской голос по-русски.
— Подождем еще, — отвечал другой, женский голос на том же языке.
Я быстро обернулся... Взор мой упал на красивого молодого человека в фуражке и широкой куртке; он держал под руку девушку невысокого роста, в соломенной шляпе, закрывавшей всю верхнюю часть ее лица.
— Вы русские? — сорвалось у меня невольно с языка.
Молодой человек улыбнулся и промолвил:
— Да, русские.
— Я никак не ожидал... в таком захолустье, — начал было я.
— И мы не ожидали, — перебил он меня, — что ж? тем лучше. Позвольте рекомендоваться: меня зовут Гагиным, а вот это моя... — он запнулся на мгновенье, — моя сестра. А ваше имя позвольте узнать?

Я назвал себя, и мы разговорились. Я узнал, что Гагин, путешествуя, так же как я, для своего удовольствия, неделю тому назад заехал в городок Л., да и застрял в нем. Правду сказать, я неохотно знакомился с русскими за границей. Я их узнавал даже издали по их походке, покрою платья, а главное, по выражению их лица. Самодовольное и презрительное, часто повелительное, оно вдруг сменялось выражением осторожности и робости... Человек внезапно настораживался весь, глаз беспокойно бегал... «Батюшки мои! не соврал ли я, не смеются ли надо мною», — казалось, говорил этот уторопленный взгляд... Проходило мгновенье — и снова восстановлялось величие физиономии, изредка чередуясь с тупым недоуменьем. Да, я избегал русских, но Гагин мне понравился тотчас. Есть на свете такие счастливые лица: глядеть на них всякому любо, точно они греют вас или гладят. У Гагина было именно такое лицо, милое, ласковое, с большими мягкими глазами и мягкими курчавыми волосами. Говорил он так, что, даже не видя его лица, вы по одному звуку его голоса чувствовали, что он улыбается.

Девушка, которую он назвал своей сестрою, с первого взгляда показалась мне очень миловидной. Было что-то свое, особенное, в складе ее смугловатого круглого лица, с небольшим тонким носом, почти детскими щечками и черными, светлыми глазами. Она была грациозно сложена, но как будто не вполне еще развита. Она нисколько не походила на своего брата.
— Хотите вы зайти к нам? — сказал мне Гагин, — кажется, довольно мы насмотрелись на немцев. Наши бы, правда, стекла разбили и поломали стулья, но эти уж больно скромны. Как ты думаешь, Ася, пойти нам домой?
Девушка утвердительно качнула головой.
— Мы живем за городом, — продолжал Гагин, — в винограднике, в одиноком домишке, высоко. У нас славно, посмотрите. Хозяйка обещала приготовить нам кислого молока. Теперь же скоро стемнеет, и вам лучше будет переезжать Рейн при луне.
Мы отправились. Чрез низкие ворота города (старинная стена из булыжника окружала его со всех сторон, даже бойницы не все еще обрушились) мы вышли в поле и, пройдя шагов сто вдоль каменной ограды, остановились перед узенькой калиткой. Гагин отворил ее и повел нас в гору по крутой тропинке. С обеих сторон, на уступах, рос виноград; солнце только что село, и алый тонкий свет лежал на зеленых лозах, на высоких тычинках, на сухой земле, усеянной сплошь крупным и мелким плитняком, и на белой стене небольшого домика, с косыми черными перекладинами и четырьмя светлыми окошками, стоявшего на самом верху горы, по которой мы взбирались.

— Вот и наше жилище! — воскликнул Гагин, как только мы стали приближаться к домику, — а вот и хозяйка несет молоко. Guten Abend, Madame!..l Мы сейчас примемся за еду; но прежде, — прибавил он, — оглянитесь... каков вид?
Вид был, точно, чудесный. Рейн лежал перед нами весь серебряный, между зелеными берегами; в одном месте он горел багряным золотом заката. Приютившийся к берегу городок показывал все свои дома и улицы; широко разбегались холмы и поля. Внизу было хорошо, но наверху еще лучше: меня особенно поразила чистота и глубина неба, сияющая прозрачность воздуха. Свежий и легкий, он тихо колыхался и перекатывался волнами, словно и ему было раздольнее на высоте.

— Отличную вы выбрали квартиру, — промолвил я.
— Это Ася ее нашла, — отвечал Гагин, — ну-ка, Ася, — продолжал он, — распоряжайся. Вели всё сюда подать. Мы станем ужинать на воздухе. Тут музыка слышнее. Заметили ли вы, — прибавил он, обратясь ко мне, — вблизи иной вальс никуда не годится — пошлые, грубые звуки, — а в отдаленье, чудо! так и шевелит в вас все романтические струны.
Ася (собственно имя ее было Анна, но Гагин называл ее Асей, и уж вы позвольте мне ее так называть) — Ася отправилась в дом и скоро вернулась вместе с хозяйкой. Они вдвоем несли большой поднос с горшком молока, тарелками, ложками, сахаром, ягодами, хлебом. Мы уселись и принялись за ужин. Ася сняла шляпу; ее черные волосы, остриженные и причесанные, как у мальчика, падали крупными завитками на шею и уши. Сначала она дичилась меня; но Гагин сказал ей:
— Ася, полно ежиться! он не кусается.
Она улыбнулась и немного спустя уже сама заговаривала со мной. Я не видал существа более подвижного. Ни одно мгновенье она не сидела смирно; вставала, убегала в дом и прибегала снова, напевала вполголоса, часто смеялась, и престранным образом: казалось, она смеялась не тому, что слышала, а разным мыслям, приходившим ей в голову. Ее большие глаза глядели прямо, светло, смело, но иногда веки ее слегка щурились, и тогда взор ее внезапно становился глубок и нежен.

Мы проболтали часа два. День давно погас, и вечер, сперва весь огнистый, потом ясный и алый, потом бледный и смутный, тихо таял и переливался в ночь, а беседа наша всё продолжалась, мирная и кроткая, как воздух, окружавший нас. Гагин велел принести бутылку рейнвейна; мы ее ро́спили не спеша. Музыка по-прежнему долетала до нас, звуки ее казались слаще и нежнее; огни зажглись в городе и над рекою. Ася вдруг опустила голову, так что кудри ей на глаза упали, замолкла и вздохнула, а потом сказала нам, что хочет спать, и ушла в дом; я, однако, видел, как она, не зажигая свечи, долго стояла за нераскрытым окном. Наконец луна встала и заиграла по Рейну; всё осветилось, потемнело, изменилось, даже вино в наших граненых стаканах заблестело таинственным блеском. Ветер упал, точно крылья сложил, и замер: ночным, душистым теплом повеяло от земли.
— Пора! — воскликнул я, — а то, пожалуй, перевозчика не сыщешь.
— Пора, — повторил Гагин.
Мы пошли вниз по тропинке. Камни вдруг посыпались за нами: это Ася нас догоняла.
— Ты разве не спишь? — спросил ее брат, но она, не ответив ему ни слова, пробежала мимо.
Последние умиравшие плошки, зажженные студентами в саду гостиницы, освещали снизу листья деревьев, что придавало им праздничный и фантастический вид. Мы нашли Асю у берега: она разговаривала с перевозчиком. Я прыгнул в лодку и простился с новыми моими друзьями. Гагин обещал навестить меня на следующий день; я пожал его руку и протянул свою Асе; но она только посмотрела на меня и покачала головой. Лодка отчалила и понеслась по быстрой реке. Перевозчик, бодрый старик, с напряжением погружал весла в темную воду.
— Вы в лунный столб въехали, вы его разбили, — закричала мне Ася.
Я опустил глаза; вокруг лодки, чернея, колыхались волны.
— Прощайте! — раздался опять ее голос.
— До завтра, — проговорил за нею Гагин.
Лодка причалила. Я вышел и оглянулся. Никого уж не было видно на противоположном берегу. Лунный столб опять тянулся золотым мостом через всю реку. Словно на прощание примчались звуки старинного ланнеровского вальса. Гагин был прав: я почувствовал, что все струны сердца моего задрожали в ответ на те заискивающие напевы. Я отправился домой через потемневшие поля, медленно вдыхая пахучий воздух, и пришел в свою комнатку весь разнеженный сладостным томлением беспредметных и бесконечных ожиданий. Я чувствовал себя счастливым... Но отчего я был счастлив? Я ничего не желал, я ни о чем не думал... Я был счастлив.
Чуть не смеясь от избытка приятных и игривых чувств, я нырнул в постель и уже закрыл было глаза, как вдруг мне пришло на ум, что в течение вечера я ни разу не вспомнил о моей жестокой красавице... «Что же это значит? — спросил я самого себя. — Разве я не влюблен?» Но, задав себе этот вопрос, я, кажется, немедленно заснул, как дитя в колыбели.


III

На другое утро (я уже проснулся, но еще не вставал) стук палки раздался у меня под окном, и голос, который я тотчас признал за голос Гагина, запел:

Ты спишь ли? Гитарой
Тебя разбужу…

Я поспешил ему отворить дверь.
– Здравствуйте, – сказал Гагин, входя, – я вас раненько потревожил, но посмотрите, какое утро. Свежесть, роса, жаворонки поют…
С своими курчавыми блестящими волосами, открытой шеей и розовыми щеками он сам был свеж, как утро.
Я оделся; мы вышли в садик, сели на лавочку, велели подать себе кофе и принялись беседовать. Гагин сообщил мне свои планы на будущее: владея порядочным состоянием и ни от кого не завися, он хотел посвятить себя живописи и только сожалел о том, что поздно хватился за ум и много времени потратил по-пустому; я также упомянул о моих предположениях, да, кстати, поверил ему тайну моей несчастной любви. Он выслушал меня с снисхождением, но, сколько я мог заметить, сильного сочувствия к моей страсти я в нем не возбудил. Вздохнувши вслед за мной раза два из вежливости, Гагин предложил мне пойти к нему посмотреть его этюды. Я тотчас согласился.

Мы не застали Асю. Она, по словам хозяйки, отправилась на «развалину». Верстах в двух от города Л. находились остатки феодального замка. Гагин раскрыл мне все свои картоны. В его этюдах было много жизни и правды, что-то свободное и широкое; но ни один из них не был окончен, и рисунок показался мне небрежен и неверен. Я откровенно высказал ему мое мнение.
– Да, да, – подхватил он со вздохом, – вы правы; все это очень плохо и незрело, что делать! Не учился я как следует, да и проклятая славянская распущенность берет свое. Пока мечтаешь о работе, так и паришь орлом: землю, кажется, сдвинул бы с места – а в исполнении тотчас слабеешь и устаешь.
Я начал было ободрять его, но он махнул рукой и, собравши картоны в охапку, бросил их на диван.
– Коли хватит терпенья, из меня выйдет что-нибудь, – промолвил он сквозь зубы, – не хватит, останусь недорослем из дворян. Пойдемте-ка лучше Асю отыскивать.
Мы пошли.

* * *

Дорогие друзья, надеюсь, очарованные началом, продолжение вы прочтёте в интернете. Юбилей Тургенева свалился на меня как снег на голову, неожиданно, и я сходу написала, что получилось. Извините, если получилось не очень.

Тем, кто хочет поддержать блог, напоминаю две ссылки:

paypal.me/tareeva1925
money.yandex.ru/to/410017240429035


  • 1
Вчера мне мама рассказала: пригласили их на юбилей Тургенева (вы её должны знать! И возраст такой же! :). Во вновь отремонтированный Дом Муму. Пришли они - не пускают! Кругом какие-то бандитского вида мужчины. Не пускают! Заходят с тыла: там ограждение. И тут моя мама: я замёрзла, мне это всё надоело! Какое хамство! Решительно проходит через ленту...И тут пулей бросается к ней мужик, обнимает, приговаривает; "Чаю, чаю вам я сейчас сделаю!". Оказалось,это новый директор музея Тургенева на Остоженке мою маму от снайперов прикрыл своим телом. Ибо ждали Путина. Но тот не приехал. В связи с чем юбилей Тургенева Минкультом был отложен на два дня, и без первого лица... но маму туда второй раз не пригласили!

Edited at 2018-11-11 17:08 (UTC)

Я очень уважаю русскую классическую литературу, но из песни слова не выкинешь. У Тургенева есть антисемитский рассказ исключительной вонючести. И лживый. Мне кажется, даже по тем временам это было дурным тоном.
Вообще у русских классиков высшего и первого ряда это в большей или меньшей степени есть - кроме, конечно, Толстого и, по-моему, Лермонтова и Куприна, но сделать это главной и единственной темой литературного произведения - этого нет даже у такого звериного ксенофоба, как Достоевский.

Вообще это непростой вопрос - как быть с неприглядными фактами в биографиях великих людей. Я когда-то читал интересную статью, где говорилось, что в научных работах запретных тем быть не должно, но в популярных изданиях, в школьных учебниках о них нужно молчать.
Я не согласен.

А как рассказ называется-то?)))

Не помню, а помнил бы - не сказал бы. Надо быть великодушным, все же классик.

Была и в нашем доме толстенная эта книжища его. Читала все, но в душу не запал. Слишком велик был зазор между ним и окружающей реальностью,наверно.

Тургенева я не полюбил, хотя вообще, трудно полюбить то, что проходят в школе, добавлю, в советской школе с этими казенными разборами личностей героев и описаний природы. В тридцатые очевидно была другая атмосфера, а в восьмидесятые Иван Сергеевич мной не воспринимался никак. Хотя еще Соммерсет Моэм в своей книге "Подводя итоги" писал, в том духе, что редкому писателю удается сохранить популярность и актуальность уже через двадцать лет после своей смерти. Так что Тургенев в этом смысле все равно рекордсмен.

Интересные воспоминания

Я с Тургеневым познакомилась довольно рано, в классе шестом-седьмом. Я тогда читала запоем, и Тургенев не мог пройти мимо меня. Он тоже вошёл в мою жизнь, хотя и не так основательно, как в вашу. Мне кажется, что он непревзойдённый мастер описания нюансов поведения, психологии. По сравнению с ним даже Толстой кажется простоватым. У него нет таких нюансов, он больше описывает поведение, чем движения души. Мы в школе изучали роман "Отцы и дети". Советская школа не могла пройти мимо этого романа, ведь там такой Базаров!А мне кажется, что роман очень сложный для изучения в школе, там слишком взрослые люди с их очень взрослыми делами. Даже "Война и мир" проще этого романа.

вы очень верное написали про изучение романа "отцы и дети" в школе. у меня школа отбила интерес к этому роману и вообще к тургеневу. только несколько лет спустя я перечитала тургенева и все поняла.

Плохое преподавание литературы и отбивание интереса к ней - это отдельная тема. Но независимо от этого изучать роман "Отцы и дети" в школе, как мне кажется, не стоит. Для 16-летнего школьника это слишком взрослый роман. У меня был хороший учитель литературы, он не пичкал нас сверх меры "образами" и не внушал некую одну-единственную правильную точку зрения на роман, но и то по школе мне этот роман совсем не запомнился, впечатления не произвёл. Только смерть Базарова и впечатлила, потому что жалко человека, за что его безжалостный Тургенев убил?

да. только перечитав роман много лет спустя понимаешь, что тургенев не мог ничего сделать. базаров сам себя убил..

Поясните, пожалуйста. Я до такой глубины понимания, наверно, не доросла. Мне элементарно жалко человека, такого умного и сильного, которого жестокий Тургенев убил. У меня дома есть этот роман вместе со статьёй Писарева, и Писарев объясняет, почему Базаров должен был умереть. Умом я понимаю его резоны, но всё равно жалко человека. Интересно, а каковы ваши резоны?

<<о нём много и очень хорошо написали его современники, знаменитые шестидесятники, те, кого советское литературоведение называло «революционные демократы». Я имею в виду Чернышевского, Добролюбова и Писарева.>>
Не всё у них там было гладко между собой. После публикации романа Тургенева "Накануне" Добролюбов написал статью "Когда же придёт настоящий день?", которая Тургеневу категорически не понравилась, и это привело к его разрыву с журналом "Современник", с которым он до этого успешно сотрудничал.

Спасибо за пост! Благодаря ему у меня возникло желание перечитать у Тургенева ранее прочитанное и прочитать ещё не прочитанное.

Когда я в 10 лет пошла в школу, и меня первый раз вызвали к доске, и я стала отвечать, класс почему-то начал смеяться. Учительница сказала: «Вы напрасно смеётесь, Березина говорит на очень хорошем русском языке, на тургеневском языке». После этого в школе про меня так и говорили: «Березина – это которая говорит на тургеневском языке?» На этом языке я говорила долго. На современный язык я стала переходить во время войны и постепенно перешла. Но и теперь, когда я очень волнуюсь или злюсь, в состоянии аффекта я перехожу на свой родной тургеневский язык. Ругаюсь я не на матерном языке, а на тургеневском, что производит комический эффект.

Вы лучшая!

Интересно. Вообще то я Тургенева читала только в школе. У нас Тургенев послевоенный. Маме, как активному участнику библиотечного кружка давали билеты на Неделю детской книги. Мы после ремонта никак не можем разобрать свою библиотеку.
Не по теме, но все же кто нибудь знает какая область России держит первое место по количеству писателей первой и второй величины, которые родились или жили в этой области?

Бежин луг, Ася, Записки охотника- все что отвратило от Тургенева
Отцы и дети - это был контрольный выстрел, что бы окончательно отвратить от Тургенева.

ЗюЫю Я читала в разы больше, чем в школьной программе.

  • 1