Энгелина Борисовна Тареева (tareeva) wrote,
Энгелина Борисовна Тареева
tareeva

Categories:

Про нас с дочерью. Ответ elena_sheo. Продолжение

Я расставалась с Игорем на 3 месяца, и мне казалось, я не вынесу разлуки. Три месяца — это вечность, а я без него и трех дней не смогу прожить. А Игорь говорил, что три месяца пролетят незаметно, я буду так занята девочкой, что не замечу его отсутствия. Я слушала его и не верила. Но Игорь был прав. Я действительно кроме девочки никого и ничего вокруг себя не замечала. Матерям это объяснять не нужно. А те, у кого детей не было, что такое радость материнства, не поймут. Я наслаждалась каждым днем. Ребенок с каждым днем менялся, и наблюдать эти изменения было все равно, что наблюдать чудо. Изменения были мне интересны, радовали меня и огорчали. Мне почему-то казалось, что, меняясь, она отходит от меня всё дальше. Мы были единым целым, а теперь я отдельно, а она отдельно. Когда ей исполнилось три месяца, она вдруг изменилась сильно, перестала быть новорождённым младенцем, а стала кем-то другим. Стала улыбаться. Я делала с ней зарядку, брала в руки её ручки и ножки и двигала ими. Она почему-то при этом смеялась, и я тоже смеялась. Мама смотрела на нас и сказала: «Вот видишь, а ты сомневалась, рожать ли. Я тебя такой счастливой ещё никогда не видела».

Я была целый день одна с ребенком. Мама много работала. Она была начальником водочного цеха и материально ответственным лицом, а цех работал в три смены. Водка - это очень привлекательная продукция, и мама боялась уходить из цеха, так что она круглые сутки если не сидела в цеху, то часто его навещала. Но у нас была соседка пани Галковска. Она помогала маме по хозяйству, мама ей платила. Она и при мне это делала, так что я могла заниматься только ребенком. Мне всё время казалось, что ребёнку грозит опасность, что его нужно защищать, спасать, и больше всего я боялась микробов. Я стремилась к стерильности. К ребёнку я и мама подходили только в белых халатах. Воду для купания я кипятила, потом остужала её до нужной температуры и добавляла в неё кристаллик марганцовки, так что вода становилась чуть-чуть бледно-розоватая. Пелёнки я тоже стирала в марганцовке. Если пелёнки сильно намылить, то марганцовка их не окрашивает. Высушив пелёнки, я их проглаживала горячим утюгом с обеих сторон. Все мои молодые друзья сейчас обзавелись детьми, и я вижу, что насчёт стерильности они не заморачиваются. Купают детей вместе с собой в ванне, и т.п. И ничего, дети здоровы.


Через три месяца Игорь приехал, и мы переехали в Москву. И началась сложная московская жизнь. Свекровь была против того, чтобы я стирала пеленки в нашей квартире. В доме и без этого было очень сыро, а если еще пеленки кипятить, то здесь будет пар, не продохнешь. Я клала Лену в коляску, на нее клала стопку грязных пеленок и ехала с ней в Люсиновский переулок к Лизе Ш., подруге детства моей мамы. Я у нее жила в студенческие годы, я об этом рассказывала. Всю дорогу через Красную площадь, мосты, Ордынку я бежала бегом - боялась, что девочка отравится выхлопными газами. Тогда в Москве не было такого движения, как сейчас, но автобус по Ордынке ходил, оставлял черные выхлопы. Я так натренировалась, что пробегала эту дистанцию за 20 минут. Я приезжала к Лизе в коммунальную квартиру, где проживали 10 семей - 26 человек, и на всех один унитаз, и вода только холодная и только на кухне. Я эту квартиру описывала. Я приходила и сразу же ставила на плиту кипятить бак с пеленками. Никто из соседей ни разу против этого слова не сказал. Всем нравилась моя девочка, все просили разрешения взять ее на руки и таскали ее из комнаты в комнату. В Москве так же, как в Станиславе, я ничем кроме ребенка не интересовалась и ничего и никого вокруг себя не замечала. Я ничего не читала, не читала газет, не слушала радио, и друзья перестали к нам ходить, потому что я стала неинтересным собеседником. Я уже рассказывала, как я чуть не прозевала венгерские события.

Но пеленки были не единственным, что раздражало мою свекровь. Она была человеком с трудным характером и не пыталась сдерживать свой характер. Ей свойственны были истерические реакции, она устраивала скандалы. От своего характера больше всего страдала она сама, но мне от этого было не легче. Когда-нибудь я напишу о ней длинный-предлинный пост, так и назову его «Свекровь». Она была колоритная личность. Ей свойственно было трагическое восприятие жизни, и это, к сожалению, унаследовал ее сын. Душа у нее всегда болела, никто ее не понимал и не мог ей помочь. На свете был один человек, который мог бы ей помочь, и этим человеком была я, и я это знала. Но для того, чтобы ей помогать, мне нужно было бросить всё и всех и заниматься только ею, а такой возможности у меня не было да и желания тоже.

Мы с ней прожили ни много ни мало - 8 лет. И она делала все возможное, чтобы осложнить мне жизнь, сделать ее невыносимой, но я к ней не в претензии. Она сама страдала. Но об этом будет отдельный подробный разговор. Не могу сказать, чтобы Александра Ивановна не любила внучку. Она иногда заходила к нам, подходила к колыбельке и общалась с девочкой. Лене очень нравилось общаться с бабушкой, когда та отходила, Лена тянулась к ней. Александра Ивановна иногда давала мне хорошие советы. Когда Лене исполнилось семь месяцев, она сказала, что нужно ребенка прикармливать, но я ее не послушалась. Девочка была толстенькая, вся в перевязочках, мне казалось, что еды ей вполне хватает. Прикармливать, вводить что-то постороннее, я боялась, а, наверное, все-таки свекровь была права. Девочка была неспокойная, часто плакала, я не понимала, отчего она плакала, чем ей помочь, и готова была плакать вместе с нею. Она мало и плохо спала, очень трудно засыпала. Чтобы ее усыпить, мы клали ее в коляску и ехали на Красную площадь, полквартала от нас по улице Разина (теперь она Варварка). Лена засыпала, когда мы возили ее по брусчатке Красной площади. Вероятно, колебания, тряска, которые придавала коляске брусчатка, действовали на нее усыпляюще. Мы называли брусчатку Красной площади «брусчатка колыбельная» или «наша няня брусчатка».

В нашей темной сырой квартире Лена стала болеть, я об этом уже рассказывала. У нее обнаружили бронхоаденит, а это детский туберкулез. Врач сказал, что если мы немедленно не увезем ребенка из этой квартиры, он погибнет.
elena_sheo спрашивает: «Можно же было обменять жильё на другое в другом, не столь гибельном месте. Или это было невозможно?”

Трудно представить себе людей, которые свою хорошую квартиру обменяли бы на нашу плохую. Естественно, это было невозможно. Может быть, можно было нашу квартиру обменять на лучшую в Подмосковье или области, но в квартире жили не мы одни, были еще Александра Ивановна и Валя, сестра Игоря. Александра Ивановна не согласилась бы уехать из Зарядья, здесь было её родовое гнездо. Снять квартиру тоже было невозможно. Тогда все жили в коммуналках и комнат никто не сдавал, тем более супругам с грудным ребенком. Единственной возможностью спасти Лену было уехать с ней в Станислав. Я так и сделала.

Когда я с Леной на руках вошла в наш станиславский дом и села на свой диван, на котором я прежде спала, меня охватило чувство покоя, как будто я вырвалась из ада и оказалась в раю. Я распеленала девочку, положила ее в колыбельку и почувствовала, что я свободно двигаюсь и дышу, чего в Москве не было. Мама сказала: «Что ты на нее все время смотришь, боишься отвести глаза? Она здесь, никуда не денется, вы в полной безопасности. Ты можешь позволить себе посмотреть по сторонам».

До восьми с лишним месяцев я Лену кормила грудью и не прикармливала. В Станиславе начала понемножку прикармливать. В марте отлучила от груди. В девять месяцев Лена начала говорить, произносила чётко и сознательно несколько слов. Ходить она ещё не ходила, но прочно стояла в колыбельке, держась руками за боковины, и раскачивала колыбельку, переступая с ноги на ногу, её это очень забавляло.

В Станиславе нам было хорошо. Кроме мамы там был еще и мой дядя - мамин старший брат. Он нашел нас после войны, переехал к нам с Урала, где был в эвакуации, и стал жить с нами. И мама, и дядя, и пани Галковска - все заботились о Лене и обо мне, все любили друг друга и, как я уже сказала, я жила как в раю. Но в Москве в аду оставался Игорь, которому без нас было плохо. Мама говорила, что мне нужно вернуться в Москву, то же говорили наши станиславские друзья и даже врач из детской консультации, которая ходила к Лене, сказала: «Вы знаете, мужчин нельзя оставлять надолго. Они нуждаются в том, чтобы опереться на женское плечо, и если вас нет рядом, то он найдет себе другое плечо». И главное, Игорь писал отчаянные тоскующие письма. Мы с Леной приехали в Станислав в январе сразу после Нового года, а в начале марта я решилась уехать. Для того, чтобы меня отпустить, маме надо было уволиться с работы. Для неё это было сложное решение, но она не колебалась.

Мама и дядя провожали меня. Я была в купе. Они стояли на платформе. И я начала рыдать прежде, чем поезд отошел от перрона. Мои попутчики думали, что я плачу из-за того, что расстаюсь с родителями, моего дядю они приняли за моего отца. Я им объяснила, что дело не в родителях, что там осталась моя маленькая дочь, которой нет еще и года. Они сказали, что и здесь не видят причин для слез, бабушка и дедушка надежнее, чем родители. Я знала, что о Лене могу не беспокоиться, но я не могла без нее жить. Я приехала в Москву. Игорь встретил меня на вокзале и привез домой. В мое отсутствие он сделал в нашей комнате ремонт своими силами, а он был перфекционист и все делал прекрасно. Комната стала очень красивой. На столе стояла большая ваза с цветами и большая ваза с фруктами. Но мне от всего этого только стало тяжелее. Я удивлялась, как такой тонкий человек, как Игорь, не понимает, что чем лучше у меня условия в Москве, тем больше душа болит за тех, кто остался в Станиславе. Я очень тосковала.

Как-то мы шли по улице Горького и встретили Шуру, она когда-то училась с нами на курс младше. Шура была с коляской, в коляске была грудная девочка. Мы проводили Шуру до ее дома, - она жила в том доме, где Елисеевский гастроном, - и вошли с ней в дом. Шура сказала, что сейчас будет девочку купать. Я попросила разрешения участвовать в этом, а потом сказала: «Шура, можно я искупаю ее сама?» Шура разрешила, я всех вытолкала из ванны и осталась с девочкой одна. Я ее искупала, вытерла, стала пеленать... Шура и Игорь, удивленные тем, что я вожусь так долго, вошли в ванную и застали меня рыдающей над шуриной малышкой. Вот почему Шура со своим ребенком, а меня злая судьба оторвала от моей девочки? Мы были связаны с ней пуповиной, мы были одно целое, ее отсутствие я ощущала как физическую боль.

Когда Лене исполнился год, её день рождения мы с Игорем вдвоём праздновали в ресторане «Националь». Ленину фотографию Игорь прислонил к настольной лампе. Мы заказали праздничную еду и вино и разговаривали о нашей девочке. К нам за столик сел какой-то дядечка, как мне показалось, рабочего вида; он заказал графинчик водки и пошёл мыть руки. Я сказала Игорю, что удивляюсь, почему он выпить водки пришёл в ресторан «Националь», гораздо проще было выпить в любой рюмочной прямо у стойки, не нужно раздеваться, не нужно ждать официанта. Вроде бы странные замашки для простого рабочего. Игорь сказал, что я ошибаюсь, он не рабочий, он бывший спортсмен, недавно ушёл из большого спорта, а теперь, возможно, работает тренером. Наш сосед по столику медленно пил свою водку и немножко удивлённо смотрел на нас, на обратную сторону фотографии. Игорь счёл нужным объяснить ему, что мы празднуем день рождения нашей дочери. Ей исполнился год и она не с нами, живёт у бабушки на Украине. Игорь показал фотографию. Сосед спросил удивлённо: «Ваша дочь? Ваша, - он посмотрел на меня, - и ваша? - он вопросительно посмотрел на Игоря. - Вы муж и жена?» Мы подтвердили. Он немного помолчал, а потом сказал: «Ну да, первые два года я тоже со своей жены пылинки сдувал». Нас удивило про пылинки, мы не думали, что это так выглядит.

Продолжение следует.

Тем, кто хочет поддержать блог, напоминаю две ссылки:

paypal.me/tareeva1925
money.yandex.ru/to/410017240429035

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 33 comments