Энгелина Борисовна Тареева (tareeva) wrote,
Энгелина Борисовна Тареева
tareeva

Categories:

7 ноября

Этот день в советское время был большим праздником, это был главный советский праздник. Чтобы трудящиеся как следует прочувствовали значение события, которое отмечалось, у них был не один, а два выходных дня - 7 и 8 ноября, целых два выходных! Ну как тут было не радоваться! И радовались, и праздновали, в этот день были демонстрации, праздничные спектакли и концерты, детские утренники, вечера художественной самодеятельности. А так как в школьные годы я участвовала во всех видах художественной самодеятельности - в школе и в кружках клуба завода «Большевик» - то для меня это был чрезвычайно важный день. И подготовка начиналась заранее, за месяц. Репетиции, спевки, разучивание новых стихов и танцев… большая творческая работа, трудная и радостная. А потом сами выступления - сколько переживаний, восторгов и огорчений! Всё это потом ещё долго вспоминалось и обсуждалось. И всё это было счастье, вся эта весёлая праздничная кутерьма и неразбериха. Но это из области воспоминаний…

Сейчас оценить события столетней давности сложно, об этом ведутся дискуссии, отчаянные споры, прямо-таки бои, хоть и словесные, но яростные. Мы с вами ничего оценивать не будем, но делать вид, что 100 лет назад в этот день ничего значительного не случилось, тоже не станем. Мы просто прочтём описание этого события у самого большого советского поэта Владимира Маяковского в поэме «Хорошо».

Дул,
   как всегда,
         октябрь
             ветрами,
как дуют
     при капитализме.
За Троицкий
      дули
         авто и трамы,
обычные
    рельсы
        вызмеив.
Под мостом
      Нева-река,
по Неве
    плывут кронштадтцы...
От винтовок говорка
скоро
   Зимнему шататься.

В бешеном автомобиле,
           покрышки сбивши,
тихий,
    вроде
       упакованной трубы,
за Гатчину,
      забившись,
            улепетывал бывший -
"В рог,
    в бараний!
          Взбунтовавшиеся рабы!.."

Видят
   редких звезд глаза,
окружая
    Зимний
        в кольца,
по Мильонной
       из казарм
надвигаются кексгольмцы.

А в Смольном,
       в думах
           о битве и войске,
Ильич
   гримированный
          мечет шажки,
да перед картой
        Антонов с Подвойским
втыкают
    в места атак
           флажки.

Лучше
   власть
       добром оставь,
никуда
    тебе
      не деться!
Ото всех
     идут
       застав
к Зимнему
     красногвардейцы.

Отряды рабочих,
        матросов,
             голи -
дошли,
    штыком домерцав,
как будто
     руки
        сошлись на горле,
холёном
    горле
       дворца.
Две тени встало.
         Огромных и шатких.
Сдвинулись.
      Лоб о лоб.
И двор
    дворцовый
         руками решетки
стиснул
    торс
       толп.
Качались
     две
       огромных тени
от ветра
     и пуль скоростей, -
да пулеметы,
       будто
          хрустенье
ломаемых костей.
Серчают стоящие павловцы.
"В политику...
        начали...
             баловаться...
Куда
   против нас
        бочкаревским дурам?!
Приказывали б
       на штурм".


Но тень
    боролась,
         спутав лапы, -
и лап
   никто
      не разнимал и не рвал.
Не выдержав
      молчания,
           сдавался слабый -
уходил
    от испуга,
         от нерва.
Первым,
    боязнью одолен,
снялся
    бабий батальон.
Ушли с батарей
        к одиннадцати
михайловцы или константиновцы...
А Керенский -
       спрятался,
             попробуй
                 вымань его!
Задумывалась
       казачья башка.
И
 редели
     защитники Зимнего,
как зубья
     у гребешка.

И долго
    длилось
        это молчанье,
молчанье надежд
        и молчанье отчаянья.

А в Зимнем,
      в мягких мебелях
с бронзовыми выкрутами,
сидят
   министры
        в меди блях,
и пахнет
     гладко выбритыми.
На них не глядят
         и их не слушают
они
  у штыков в лесу.
Они
  упадут
      переспевшей грушею,
как только
      их
       потрясут.
Голос - редок.
Шепотом,
     знаками.
- Керенский где-то? -
- Он?
   За казаками. -
И снова молча.
И только
     под вечер:
- Где Прокопович? -
- Нет Прокоповича. -
А из-за Николаевского
чугунного моста,
как смерть,
      глядит
          неласковая
Аврорьих
     башен
        сталь.
И вот
   высоко
       над воротником
поднялось
     лицо Коновалова.
Шум,
   который
       тек родником,
теперь
    прибоем наваливал.
Кто длинный такой?..
           Дотянуться смог!
По каждому
      из стекол
           удары палки.
Это -
   из трехдюймовок
шарахнули
     форты Петропавловки.
А поверху
     город
        как будто взорван:
бабахнула
     шестидюймовка Авророва.
И вот
   еще
     не успела она
рассыпаться,
       гулка и грозна, -
над Петропавловской
          взвился
               фонарь,
восстанья
     условный знак.
- Долой!
     На приступ!
           Вперед!
               На приступ! -
Ворвались.
       На ковры!
            Под раззолоченный кров!
Каждой лестницы
        каждый выступ
брали,
    перешагивая
          через юнкеров.
Как будто
     водою
        комнаты полня,
текли,
    сливались
         над каждой потерей,
и схватки
     вспыхивали
           жарче полдня
за каждым диваном,
          у каждой портьеры.
По этой
    анфиладе,
         приветствиями оранной
монархам,
     несущим
         короны-клады, -
бархатными залами,
          раскатистыми коридорами
гремели,
     бились
        сапоги и приклады.
Какой-то
     смущенный
          сукин сын,
а над ним
     путиловец -
           нежней папаши:
"Ты,
   парнишка,
        выкладай
            ворованные часы -
часы
   теперича
       наши!"
Топот рос
     и тех
        тринадцать
сгреб,
    забил,
       зашиб,
           затыркал.
Забились
     под галстук -
            за что им приняться? -
Как будто
     топор
        навис над затылком.
За двести шагов...
          за тридцать...
                 за двадцать...
Вбегает
    юнкер:
        "Драться глупо!"
Тринадцать визгов:
          - Сдаваться!
                Сдаваться! -
А в двери -
      бушлаты,
           шинели,
               тулупы...
И в эту
    тишину
        раскатившийся всласть
бас,
   окрепший
       над реями рея:
"Которые тут временные?
            Слазь!
Кончилось ваше время".
И один
    из ворвавшихся,
            пенснишки тронув,
объявил,
     как об чем-то простом
                и несложном:
"Я,
  председатель реввоенкомитета
                 Антонов,
Временное
     правительство
            объявляю низложенным".
А в Смольном
       толпа,
          растопырив груди,
покрывала
     песней
         фейерверк сведений.
Впервые
    вместо:
        - и это будет... -
пели:
   - и это есть
          наш последний... -
До рассвета
      осталось
           не больше аршина, -
руки
   лучей
      с востока взмолены.
Товарищ Подвойский
          сел в машину,
сказал устало:
        "Кончено...
              в Смольный".
Умолк пулемет.
        Угодил толков.
Умолкнул
     пуль
       звенящий улей.
Горели,
    как звезды,
          грани штыков,
бледнели
     звезды небес
           в карауле.
Дул,
   как всегда,
         октябрь
             ветрами.
Рельсы
    по мосту вызмеив,
гонку
   свою
      продолжали трамы
уже -
               при социализме.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 32 comments