?

Log in

No account? Create an account

tareeva


Интеллигентская штучка

до конца своих дней


Previous Entry Поделиться Next Entry
Начало войны Иона Дегена.
tareeva
Я написала, что стихотворение «Бледность на лице луны смертельная» до сих пор никому не показывала, но это не так. Юра мне напомнил, что эти стихи я использовала в «Новогодней истории», которую поставила в ЖЖ 31 декабря 2011 года, и потом еще продублировала, кажется 3 или 4 года спустя. Я об этом совершенно забыла, и когда Юра мне об этом сказал, я не поверила, пришлось ему мне доказывать. В новогодней истории авторство этих стихов я приписала моему герою. Я теперь окончательно поняла, что я не писатель, и сочинить ничего не могу. Даже, когда я пишу не от первого лица, вроде бы придуманную историю, это все равно мой личный опыт. Мужчины в любовных сценах говорят только то, что я от них слышала, а женщины говорят и испытывают то, что я чувствовала и говорила. Юра беспокоится, что вы случайно наткнетесь на «Новогоднюю историю», и подумаете, что я вас сознательно обманула, когда сказала, что показываю эти стихи первый раз. И я сейчас все это пишу, чтобы вы так не подумали.

Дорогие френды, у меня траур еще продолжается, ни о чем другом я ни думать, ни говорить не могу. И так как я понимаю, дорогие френды, что зайти в интернет вы не удосужитесь, я помещаю здесь текст из интернета, который я хочу, чтобы вы непременно прочли. Это что-то вроде автобиографического интервью.


- Каким Вам запомнилось лето сорок первого года?
- Страшное время. Непрерывные бои. Даже отразив все немецкие атаки, мы почему-то отступали. Стрелковые роты таяли на глазах и не только из-за тяжелых боевых потерь. Началось повальное дезертирство.
Постоянные немецкие бомбежки, небо в те дни осталось за немцами. Только один раз я стал свидетелем трагического боя наших летчиков. Девять самолетов И-16 были сбиты двумя "мессерами". Уже на второй неделе боев нас перестали снабжать боеприпасами и продовольствием. Кухня со старшиной не появлялись на наших позициях.
Нас скупо пополняли красноармейцами - призывниками и кадровиками из разбитых частей. Комсостав разбежался, я даже не видел ротного командира или политрука. Меня выбрали командиром взвода. Кадровики не возражали.

Рядом погибали мои одноклассники, семнадцатилетние юноши. Для меня это было потрясением. Я с трудом сдерживал слезы, когда мы хоронили убитых товарищей. В начале августа наш взвод поджег гранатами и бутылками с КС два немецких танка.
Между Уманью и Христиновкой наша дивизия попала в окружение. Началось самое страшное. Ощущение беспомощности. Солдаты-запасники стали разбредаться по окрестным селам.
Но мы, остатки истребительного батальона, твердо решили прорываться на восток. Тяжелораненых несли с собой. Но вскоре мы, видя состояние двух наших товарищей, вынуждены были оставить их у колхозников, показавшихся нам надежными людьми. После войны я пытался узнать судьбу этих ребят. Но даже следов не нашел.
Мы постоянно нападали на небольшие группы немцев. Несколько раз дело доходило до рукопашной схватки - стенка на стенку. В такой схватке я как-то огрел прикладом по каске немецкого фельдфебеля. Вскоре он очнулся. Здоровенный немец держался высокомерно, чувствовал себя победителем, нагло смотрел на нас, вид у него был такой, словно он нас взял в плен, а не мы его. Начали его допрашивать, но немец молчал. А потом крикнул: "Ферфлюхтен юде!" - я его тут же застрелил. Все равно нам некуда было девать пленного: мы выходили из окружения. Забрал себе "на добрую память" его пистолет "парабеллум".
Остатки нашей роты упорно пробивались к своим. Все уже воевали трофейным немецким оружием, но я продолжал тащить пулемет "максим". В один светлый вечер из всего взвода осталось двое: Саша Сойферман и я. Экономно отстреливались от наступающих немцев. Вдруг я почувствовал сильный удар по ноге. Посмотрел и увидел, что течет кровь. Пуля прошла навылет через мягкие ткани бедра. Саша перевязал мне рану. Стрельба раздавалась уже позади нас. Патронов не было. Вокруг нас валялись пустые пулеметные ленты. Утопили затвор пулемета в выгребной яме и поползли на восток. Девятнадцать дней с упорством фанатиков мы выходили вместе с Сашей из окружения. Шли ночами, в села не заходили. Знали, что в плен не сдадимся ни при каких обстоятельствах. Питались зелеными яблоками и зернами пшеницы, что-то брали на заброшенных огородах. На третий день рана стала гноиться. Саша срезал мох, посыпал его пеплом и прикладывал к ране. Только трижды за эти недели мне удалось постирать бинты. Нога распухла и уже не гнулась. Мы начали терять ориентацию во времени. Я сделал себе палку, но основной моей опорой при ходьбе было плечо Саши. Где-то в районе Кременчуга дошли до Днепра. Река в этом месте очень широкая. Спустились по крутому откосу. Моросил мелкий дождь. Вечер. Тишина. Мы бросили в воду оружие и сняли с себя сапоги. Понимали, что с таким грузом нам Днепр не переплыть. Жалко было расставаться с трофейным пистолетом... Левый спасительный берег выглядел черной полоской на фоне быстро темнеющего неба. Мы плыли молча, медленно, в основном на спине, стараясь экономно расходовать силы. В воде утихла боль в раненой ноге. Сильное течение сносило нас. На середине реки судорога стянула мою ногу. Я был готов к этому. К клапану кармана гимнастерки была пристегнута английская булавка. Стал покалывать ногу, и судорога отпустила меня. Оглянулся. Саши рядом не было. Забыв об осторожности, в панике и в отчаянии кричал: "Саша!". Но над рекой царило молчание... Я понял, что Сойферман утонул. С трудом выбрался на берег и обессиленный растянулся на мокром песке. Я не был в состояния сделать и шагу. Дрожа от холода, решил ждать рассвета. Но вдруг на фоне ночного неба увидел два силуэта с касками на головах и услышал немецкую речь. Я затаился, вдавил себя в песок... Немцы прошли на север, против течения Днепра, в нескольких метрах от меня, не заметив моего присутствия.
И тут я заплакал: ни боль, ни потери, ни страх не были причиной этих слез. Плакал от осознания трагедии отступления, свидетелем и участником которой мне пришлось стать, от страшных мыслей, что все наши жертвы были напрасны... Я плакал оттого, что у меня даже нет гранаты взорвать себя вместе с немцами. Плакал от самой мысли, что немцы уже на левом берегу Днепра.
Как такое могло случиться?! Где фронт? Идет ли еще война? Зачем я существую, если рухнули моя армия и страна? А ведь нам все время внушали, что уже на третий день войны мы ворвемся в Берлин, где нас с цветами встретят плачущие от счастья немецкие пролетарии. Не знаю, как нашел в себе силы поползти по тропинке туда, откуда пришли немцы. Сквозь заросли камыша увидел окраину села. Добрался до ближайшего дома. В этом доме, как выяснилось, жили Федор и Прасковья Григоруки - люди, которым я обязан своей жизнью. Они раздели меня, промыли мои раны. Поняли, что я еврей. В селе стоял немецкий гарнизон, и всех сельчан уже предупредили, что за укрывательство евреев и коммунистов их ждет расстрел. Григоруки накормили меня мясом с картошкой. Федор отрезал огромную краюху хлеба. В жизни я не ел ничего более вкусного.
Где находится фронт, они не имели ни малейшего представления. По селу шли слухи, что немцы уже давно взяли Полтаву. Никто толком ничего не знал. Сказали, что в село вернулось несколько дезертиров из РККА, утверждавших, что немцы отпустили их из плена. Прасковья испекла в печи большую луковицу, разрезала ее пополам и приложила к ранам, укрепив половинки белой чистой тряпкой. Меня отвели на чердак. Я проспал почти двое суток. А еще через пару дней Григорук переодел меня в гражданскую одежду, посадил на подводу и повез в соседнее село, к родне. Там меня снова спрятали в крестьянском доме, а утром пересадили на другую подводу. Такая "эстафета" продолжалась еще четыре раза. Добрые украинские люди спасали меня. Я даже не заметил, как очередной возница перевез меня через линию фронта. Вскоре я оказался в полтавском госпитале. Летом 1949 года поехал в это село поблагодарить Григоруков за свое спасение. Но на месте села были только развалины, заросшие бурьяном...

- Сколько человек уцелело из вашего взвода добровольцев-девятиклассников?
- Выжило на войне только четыре человека. Все инвалиды.После войны встретил Якова Ройтберга. Дефект в височной кости после тяжелого ранения. Несросшийся огнестрельный перелом правого плеча. Сейчас Яков - профессор-математик.
Но самая неожиданная встреча произошла в июне 1945 года. На костылях меня выписали домой из кировского госпиталя, дали сопровождающего солдата. Еще до Киева сделали две пересадки. В Киеве, до начала посадки в вагон для раненых, проводница пропустила меня внутрь. Занял полку для сопровождающего, положив на неё костыли.
Посмотрел в окно и обомлел. На перроне на костылях, без ноги, стоял мой одноклассник Сашка Сойферман, с которым мы вместе выходили из проклятого окружения в сорок первом году. Сойферман все эти годы думал, что я утонул во время нашей переправы через Днепр. Он выбирался к своим в одиночку.
В 1942-м под Сталинградом в бою Саша потерял ногу.
- Что испытывал шестнадцатилетний мальчик Ион Деген, убивая в бою своего первого врага?
- Ликование. Когда увидел, как после моего выстрела упал убитый немец, я был очень рад! Потом мне часто приходилось убивать. Делал я это спокойно, без лишних эмоций и сантиментов. Шла война на уничтожение, и на этой войне не было места сомнениям или жалости перед тем, как нажимался курок.
Но подобное сильное эмоциональное ощущение радости мне довелось испытать ещё только один раз - летом сорок четвертого года. Большая группа немцев толпой убегала от танка по пологому склону холма. Можно было спокойно достать их из танковых пулеметов. Но почему-то скомандовал своему заряжающему поставить шрапнельный снаряд на картечь. Человек тридцать разорвало в клочья. В это мгновение я поймал себя на мысли, что испытываю то самое незабываемое ощущение, которое испытал в начале войны, когда застрелил своего первого немца.
- Для Вас лично, 1941 год является самым тяжелым периодом войны?
- Нет. Для меня лично самый страшный период войны - это наше отступление на Кавказе. И хоть я до сих пор, не могу полностью осмыслить катастрофу 41 года, но тогда за моей спиной была огромная страна и вся Красная Армия, и вера в нашу Победу покинула меня только один раз, когда я раненый лежал на днепровском берегу.

А на Кавказе я неоднократно был свидетелем массового бегства с поля боя. Передовая полностью обезлюдела. Как-то когда бронепоезд нашего дивизиона, в котором я служил командиром отделения разведки, остановился на каком-то полустанке Северо-Кавказской ж/д, и я увидел столб: "До Ростова-на-Дону - 647 километров", мне стало жутко... До Ростова 647 км, а сколько еще от Ростова до Берлина? Я четко понял, что вот он, край пропасти. И на какой-то момент меня охватило отчаяние...
Метки:

  • 1
Впервые прочла об Ионе Дегене в воспоминаниях Вашего брата, здесь, в ЖЖ. До этого никогда даже имени такого не слышала. После Ваших последних постов я прочла о нем в интернете всё, что смогла найти. Светлым человеком был он, несмотря на все перенесенные тяготы, и стихи замечательные писал. А когда его самого в одном из интервью спросили: "Так кто же он - Ион Деген?", он ответил: "Хороший врач!" Светлая ему память.

Дай Б-г, чтоб такое не повторилось

Но глядя на мусульманских террористов, Иран, Пакистан, Сев. Корею, российско-путинскую паранойю и западную самоубийственную беззубость боюсь, что повторится. Мы, возможно, не увидим, но наши дети и внуки ...

Страшно читать, страшно. Мальчишки это пережили...

Это потрясающие документы очевидца. Огромное спасибо, что вы их публикуете. Неважно, сделали ли вы ошибку, главное - правда жизни, правда событий абсолютно нагая тут. Не сильно нас баловала советская литература рассказами такого уровня честности. И безумно жалко тех мальчиков. Да и девочек, которым не хватило этих мальчиков. Всю страну, которую обездолили два подонка при власти - Гитлер и Сталин.

Ответственность за Вторую Мировую лежит и на политических верхушках остальных тогдашних великих держав.

Мои соболезнования, Энгелина Борисовна! И спасибо за текст.

С днем рождения! Здоровья Вам и сил! Хороших новостей и радостных встреч-гостей!

С днем рождения!

Дорогая Энгелина Борисовна, поздравляю! Счастья Вам, здоровья, и чтоб мы еще долго читали Ваши статьи!

С днём рождения, Энгелина Борисовна! Спасибо, что вы с нами и делитесь с нами. Жизнь продолжается. Желаю много солнечных дней и счастливых лет впереди

Дорогая, любимая Энгелина Борисовна! С Днем рождения Вас! Как жалко, что не могу поздравить вас сиренью, пионами. Побольше Вам радости и счастливых дней без болячек!
Обнимаю:)

Уважаемая Энгелина Борисовна, поздравляю Вас с Днём рождения! Здоровья Вам и радуйте нас почаще своими постами.

  • 1