Энгелина Борисовна Тареева (tareeva) wrote,
Энгелина Борисовна Тареева
tareeva

Categories:

Рукопись, найденная под кроватью. Новый год. По поводу комментариев и некоторые пояснения. (3)

 Спрашивают, когда это было написано и сколько мне было тогда лет. Это было написано в 1962 году и лет мне было 37. Я хочу еще объяснить, зачем это все писалось. Мне казалось, я объяснила, но, по-видимому, объяснила плохо. Это действительно литературные упражнения. Когда хочешь понять тайну, загадку, письма какого-либо писателя, а самый загадочный, на мой взгляд, А.П.Чехов, и я много им занималась, то нужно попробовать что-нибудь написать, как он. Как он все равно не получится, но мучаясь над этим, ты что-нибудь для себя поймешь. М.Зощенко однажды написал повесть «Талисман» и выдал ее за одну из повестей Белкина, не включенную Пушкиным в собрание сочинений. И поверили. Потом М. Зощенко конечно разоблачил собственную мистификацию . Такая же история была и с главой из «Анны Карениной». Я с интересом и удовольствием занималась такими упражнениями. Но интересно писать не только под какого-либо определенного писателя, интересны упражнение и с другими целями.

Возможна или невозможна история, описанная в «Новом годе». В жизни чего только не бывает, но у этой истории есть конкретный прототип героя (собственно, он и заставил «взяться за перо») и прообраз самой истории. Расскажу об этом, и вы увидите, насколько жизнь «круче» моих жалких несмелых попыток ее изобразить.

Однажды журнал «Советская женщина» послал меня в командировку в Пензу на часовой завод. Нужен был очерк о женщине, которая была бы интересным человеком, хорошим работником и красавицей, чтобы портрет можно было поместить на обложку. «Советская женщина» выходила на многих языках, и целью журнала была реклама нашей страны и советского образа жизни. Практически не было надежды, что мне удастся написать что-нибудь такое, что редакцию удовлетворит. Но жалко было отказаться от возможности за казенный счет съездить в незнакомый провинциальный город, посмотреть завод, узнать новых людей и пр. Я поехала, так многие делали. На заводе я кроме всего прочего зашла в редакцию заводской многотиражки, хотела взять несколько номеров газеты, чтобы информацией из газеты дополнить собственные впечатления. В редакции сидела девушка – сотрудник газеты, и компанию ей составлял парнишка, который зашел просто поболтать. Парнишка мне не очень понравился, на мой вкус он был слишком красивенький, слишком золотоволосый и голубоглазый, слишком хорошо подстрижен (такая стрижка только начала в ходить в моду в Москве и я удивилась , увидев ее в Пензе в очень хорошем исполнении), и пальто на нем было слишком хорошее. Я представилась, попросила несколько номеров газеты, которые девушка дала мне очень неохотно, и пошла к двери. Когда я уже открыла дверь, парнишка спросил мне в спину, как я отношусь к Вознесенскому и Евтушенко и как я воспринимаю разнос Хрущева на художественной выставке в Манеже и его разговор с литераторами. Услыхав такой вопрос, я конечно повернулась от двери на 180 градусов, села за стол вместе с ребятами и просидела часа полтора-два. Уже не имели значения голубые очи Валеры (так звали парнишку), его модная стрижка, а важно было только, какие вопросы он задает, как он слушает, все понимая и впитывая, и как ему все это нужно. Я говорила прямо, все что думаю, отвела душу, девушка слушала нас с некоторым испугом. Валера сказал просительным тоном, что пробует писать , а показать некому. Правда, в Пензе было отделение Союза писателей, и там верно не отказали бы в консультации начинающему. Я побывала на вечере поэзии в Политехническом институте. Выступали пензенские поэты. Один из них, Лядов, мне понравился, не столько за стихи, сколько за то, что говорил, что думает, и чего в Москве никто не решился бы произнести с трибуны, да еще перед студенческой аудиторией. Но Валера хотел, чтобы его первые опыты посмотрела я, а у меня не было оснований ему отказать. Мы договорились о встрече на следующий вечер в моей гостинице. Он принес рассказ и некий набросок, начало чего-то. Рассказ был про американского летчика, и я читала его, отвернувшись от автора, чтобы он не видел, что я улыбаюсь. Ничего не зная про Америку, ничего не зная про летчиков, он взялся за эту тему, просто потому, что и Америку и летчиков любил, поступил, как может поступить только ребенок. Но вот набросок… Это было интересно. В нем было описано, как ранним утром просыпается рабочая слободка. Все было увидено острым и , я бы сказала, беспощадным глазом и написано очень точно. Такой объективный глаз не каждому дается. Задатки у Валеры явно были. После этого он стал приходить ко мне каждый вечер и сидел очень поздно, и это было мне почти не в тягость. Только в день отъезда я узнала, что живет он загородом и каждый вечер пропускает последнюю электричку и километры шагает пешком. Разговоры для меня были, может быть, не менее интересны, чем для Валеры. Пытаясь ему что-то объяснить, я и сама поняла, чего раньше не понимала. Однажды он протянул мне руку и сказал: «Энгелина Борисовна, возьмите меня в помощники». Мне за него стало немножко страшно. Я сказала, что мне не нужны помощники, потому что я ничего не делаю. И вряд ли он сейчас найдет группу людей, которая знает, что нужно делать, и делает это, и к которой он сможет присоединиться (до Хельсинской группы и «Хроник текущих событий» оставалось ещё много лет). Но наши с ним разговоры – это тоже не вполне бесполезное занятие. А чем собственно занимались петрошевцы, которых приговорили к смертной казни, заменив ее каторгой. А ведь они только разговаривали. Нужно все проговорить и не раз, выработать формулировки, нужно говорить со всеми, кто способен услышать и понять – ведь в начале было Слово. От этих разговоров меня самою колотило, и , когда Валера уходил, я открывала большое окно в пензенский апрель (было время ледохода, мы с Валерой ходили ледоход смотреть, я очень люблю это зрелище), и некоторое время сидя на широком подоконнике, дышала холодным воздухом, и приходила в себя. Я всё-таки несколько ошалела от этого мальчишки. Валера рассказал мне о своей семье, принес показать толстый семейный альбом, хотел, чтобы у меня была его фотография. Я выбрала две – одну в военной форме и вторую - на лыжах. Они и сейчас у меня. Отец Валеры погиб в конце войны. Когда ему было 7 лет, мать отдала его в Суворовское училище. И материально и по состоянию здоровья , ей было трудно воспитывать его дома. Суворовское училище было тогда очень престижным учебным заведением. Туда трудно было попасть. Валеру взяли как сына погибшего офицера. Рассказ Евгения в «Новом годе» о Суворовском училище – это рассказа Валеры. Он был отличником и ненавидел училище и армию вообще. Окончив с отличием, он мог бы поступить прямо в академию. И почему бы было не поступить, ну хоть в Медицинскую академию. Стал бы врачом, а потом бы демобилизовался. Я очень жалела, что он так не сделал. Но он не мог больше ни одной минуты оставаться в армии. Он сбежал в Пензу к дедушке, единственному родному человеку, который у него остался. Мама умерла, когда ему было 10 лет. В Пензе он скрыл свое суворовское прошлое, сказал, что кончил 9 классов средней школы и поступил на завод и в вечернюю школу. Его проэкзаменовали и приняли в 10-й класс. У Валеры не было друзей, не было девушки, отношения с людьми были формальными. Я оказалась первым человеком, которого он впустил в себя. Я редко встречала такое одиночество. Мне было жалко его, и все, связанное с ним, стало важно. Как-то я подходила к гостинице, было 4 часа, Валера должен был прийти в 5, у меня был час на то, чтобы пообедать, принять душ и немножко прийти в себя после завода. Я зашла в ресторан гостиницы, заказала первое, второе и сок и обнаружила, что есть я не могу. Выпила сок и пошла к себе. В холе я увидела Валеру, он сидел в кресле, в позе человека, который сидит давно. Я спросила: «Ты часто приходишь так рано?» Он сказал: «Всегда. Я кончаю работать в 3». «И что же ты делаешь?» «Хожу вокруг гостиницы, думаю, о чем надо еще не забыть с вами поговорить, и что я буду делать, когда вы уедете, и я опять останусь совсем один». Я пробыла в Пензе на неделю больше, чем рассчитывала и не из-за Валеры. Я хотела собрать побольше материала для очерка и не для очерка, для «Советской женщины» и для себя. В Пензе был единственный в стране завод, производивший ЭВМ. Что в стране производятся ЭВМ, было известно, об этом много писали, и это всех интересовало. О завод был секретный-пересекретный. Однако, на всяком секретном предприятии есть отделы и службы не секретные. Нельзя писать о производстве, но о людях, мне казалось, писать можно. Я пошла в обком и от «Советской женщины» попросила разрешения побывать на заводе. Мне неохотно разрешили. На заводе меня хорошо приняли, но говорили: «У нас перебывало много журналистов, но никому не удалось ничего о нас опубликовать и вам вряд ли удастся».

Прощание с Валерой было грустным, но расставались мы не надолго. Летом он собирался приехать в Москву поступать на факультет журналистики, и с его работами он бы поступил. Я оставила ему свой адрес в Зарядье, где мы жили с мужем, и на всякий случай адрес мамы в Новогирееве. Нас собирались в ближайшее время переселять, а дом сносить. В Москве я рассказала о Валере дома и всем друзьям, все прониклись к нему сочувствием, всем он стал важен. Решали , у кого он будет жить. Но писем не было. Это было странно. Но чего не бывает. Может быть, он просто он собирается прислать телеграмму перед выездом в Москву. Как-то я приехала к маме в Новогиреево (а жили мы вообще на два дома), и мама сказала мне: «Пензенский мальчик прислал тебе письмо почему-то на этот адрес». Первые строчки письма были такие: « Я посылаю Вам десятое письмо и последнее. Больше писать не буду. Я не понимаю, как вы можете не отвечать? Решил еще попробовать написать на этот адрес. Но это последняя попытка». А дальше шло длинное предлинное письмо – продолжение наших разговоров. Все открытым текстом и с именами. Там были мои высказывания, которые он хорошо запомнил и вопросы по поводу этих высказываний, которые возникли у него после моего отъезда, когда он в одиночестве все это обдумывал. И тут мне все стало ясно. Я поняла, где сейчас аккуратненько лежат его 9 писем. И даже не дали себе труда распечатать, скопировать, а оригинал все-таки отправить мне. Нахально изъяли, и все. Муж мой очень возмущался Валерой, говорил, что готов заподозрить его в том, что он провокатор, потому что невозможно же быть таким круглым дураком. Но я понимала, что возможно, и что виновата во многом я. Я не сказала ему ни слова об осторожности. Я говорила, что надо разговаривать с людьми, которые хотят и способны это услышать и понять – это теперь главное дело. Но все бы сошло благополучно, если бы меня черт не дернул, пойти на секретный завод. Ведь у нас не было сплошной перлюстрации писем. Меня взяли на заметку, когда я в обкоме просила разрешения на посещение секретного завода. Поэтому первое письмо на мой адрес прочли, а прочитав первое, такое интересное, стали читать и остальные. Для меня в этой истории самым тяжелым было то, что я не знала, как быть с Валерой. Написать ему, дать понять, что такие письма писать нельзя, было невозможно. Намеков он бы не понял, какое бы невинное письмо я не написала, я в ответ получила бы такое же, как это. Оставалось не отвечать вообще. Этим я подтвердила бы справедливость его высказанного и невысказанного упрека, что я его обманула, мое отношение к нему было притворством, уехала и сразу забыла. Это было ужасно. Было связано с его верой в человека, но выбора у меня не было. Сейчас в глазах соответствующих служб, он был невинным младенцем, которого соблазняет опытный агитатор, и пусть бы так и оставалось. Валера написал, что в этом году не сможет приехать в Москву поступать на журналистский. Для того, чтобы не попасть в армию, он уже подал заявление в Политехнический в Пензе. Но не будет сдавать даже зимнюю сессию, а на будущий год непременно приедет в Москву. Необходимо было написать ему, что зимнюю сессию сдавать нужно, иначе он загремит в армию, прежде , чем начнется прием в университет, но я даже этого не могла сделать. 

Друзья мои беспокоились за меня и меня жалели. Хлопали по плечу и говорили: «Держись»-, а земляки – западноукраинцы говорили: «Тримайсь». И я «трималась». Говорили: «Ну теперь на тебя точно завели досье». Но я знала, что досье на меня существует с университетских времен. За мной в университете ходили , и я, увидев своих стукачей, со злости начинала говорить громче и более «крутые» тексты. На 58-ую это тянуло, но ведь это были только устные высказывания. Я всегда могла от них отказаться, сказать, что меня неправильно поняли, а теперь у них появилось письменное изложение этих высказываний и доказательство агитации - чистая 58-ая.

Гебешники пришли не к нам. За это время нас переселили. Весь наш дом переехал в два дома в Свиблове. Тогда еще из коммуналок переселяли в коммуналки же. У нас с мужем были льготы. Нам должны были дать отдельную (конечно малогабаритную) квартиру, и так как в Свиблове таких квартир не оказалось, мы единственные переехали в район Ленинградского шоссе (строительный адрес, второй квартал Химки-Ховрино). Гебешники пришли в Свиблово и расспрашивали не семью моего мужа (мать, сестру и пр) , а бывших наших соседей по Зарядью. Соседи рассказали моей свекрови, о чем их расспрашивали и что они отвечали. Свекровь приехала к нам очень взволнованая и нам все подробно рассказала. Никаких последствий эта история не имела, разве что меня не брали на работу в школу, но может и не поэтому не брали.

Однажды я проснулась ночью как от толчка, меня подбросило на кровати, я села. Проснулся муж, спросил: « Что с тобой?» Я сказала: « Мальчика взяли в армию». Он спросил: «Ты это увидела во сне?» Я сказала: «Нет, не во сне, я просто это почувствовала». Муж сказал: «Ты действительно у меня телепат, но подумай сама, что же его взяли в армию ночью?» Я сказала: «Его взяли его в армию днем, но днем голова другим занята и моя, и его, и на пути много помех и сигналу трудно пробиться. А ночью во сне, когда напряжение в экране, охраняющем мозг, ослабевает, сигнал прошел легко». Я оказалась права. Когда наш строительный адрес сменился на постоянный – Смольная улица – Валера нашел меня через адресный стол. И прислал письмо из армии. Письмо было точно такое, как то единственное, которое до меня дошло. Мой муж сказал: «Ты общалась с ним 18 дней, я посчитал, и теперь почти после почти 2 лет разлуки – такое письмо. Воистину ты достойна уважения». Я сказала: «Причем здесь я. Человек интересуется вопросами, кроме как у меня, не знает где искать ответ». «Вопросами он интересуется - проворчал мой муж, - он тобой интересуется». Это была полная ерунда, но я всегда ценила своего мужа, за то, что он был убежден, что все мужчины от мала до велика интересуются его женой. Благодаря этому у меня никогда не было никаких женских комплексов. Этим он избавил меня от каких-либо женских комплексов. 

Это все, что касается прототипа Евгения Урманова – героя «Нового года».


Tags: Новогоднее, случай из жизни
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 10 comments