Энгелина Борисовна Тареева (tareeva) wrote,
Энгелина Борисовна Тареева
tareeva

Categories:

Воспоминания. Осколки

Воспоминания одолевают. Сижу одна дома, писать-читать не могу, телевизор правда включаю, но изображение вижу не очень четко. А перед мысленным взором все время прокручивается какая-то кинолента, что-то из прошлого. Не то чтобы связный фильм, а какие-то обрывки, какие-то полузабытые люди в полузабытых интерьерах, обрывки разговоров, неоконченные события. Все это тревожит. «Жизни мышья беготня, что тревожишь ты меня». Хочется вглядеться, вспомнить как следует, разобраться. Возникает перед глазами как бы моментальный снимок, какое-то мгновение жизни. А что было перед этим, что после этого? Наверно, это интересно мне одной, потому что это мое прошлое. Но поскольку вы, как я заметила, вообще интересуетесь прошлым, то я хочу попытаться вспомнить это вместе с вами.


В начале 50-х годов, я была еще студенткой, я жила у подруги детства моей мамы, Лизы Ш. (я о ней много писала), в Ремизовском переулке, теперь он называется 1-й Люсиновский, в доме, который построил известный архитектор Шервуд, тот, что строил здание Исторического музея на Красной площади. Этот дом был похож на Исторический музей. Красные кирпичины, с большим количеством интересных архитектурных деталей - типичное создание Шервуда. Во время Первой мировой войны в этом доме был госпиталь, а после революции он стал жилым домом, а в начале 90-х его купили какие-то новые русские. И где-то в 90-х я случайно оказалась в этом переулке и увидела, что новые владельцы с тупостью варваров, живущих вообще вне культуры, творение великого Шервуда вообще уничтожили. Они отбили все архитектурные детали, включая, впрочем, не стану описывать подробности, чтобы сердце не надрывать. Уничтожили весь декор, кирпич покрыли штукатуркой и побелили. Не стану даже пытаться рассказывать, что со мной сделалось, когда я это увидела. Я думала, я не смогу этого пережить, но пережила, живуч человек. Впрочем, я не об этом.


В старом двухэтажном доме, напротив нашего дома, жила Марья Васильевна, портниха, услугами которой я пользовалась. Шить она не очень умела, да я у нее и не шила, а только приводила в порядок готовые вещи. Например, в марте, я приносила к ней летние платья, юбки, блузки, весь весенне-летний гардероб, и мы все перемеряли, подгоняли к изменившейся за зиму фигуре, удлиняли или укорачивали в соответствии с модой предстоящего сезона, если получалось, приделывали какую-нибудь модную деталь и, главное, все хорошо отутюживали. Потом в течение всего сезона я уже не знала забот, снимала нужное с вешалки и прямо надевала. Почти весь мой гардероб состоял из вещей, купленных в Станиславе на барахолке, и пользовался в Москве большим успехом. На улице меня останавливали незнакомые женщины и спрашивали, у кого я это сшила. Тогда в московских магазинах совсем не было заграничных вещей, не было импорта одежды. А у нас шили ужасно. Вещи неуклюжие, топорные не только человека не украшали, но и даже никому не были впору. А станиславская барахолка – это была международная ярмарка. У жителей Станислава были родственники по всему миру – от Польши до Канады. И во Франции была большая украинская диаспора, и в Латинской Америке. И все они присылали своим станиславским родственникам посылки. Среди моих платьев было, например, сшитое в Париже платье из черного шелкового клоке с туникой, по лифу отделанное серебряным бисером. Широкий сборчатый пояс застегивался пряжкой, тоже отделанной таким бисером. На платье был лейбл, где было написано, что оно сделано в Париже, и я подозревала, что это Коко Шанель, ведь это она придумала маленькое черное платье, которое можно носить днем, хотя для дома Шанель оно было слишком нарядным. Я его доносила до дыр, а потом выбросила, но детали из бисера спорола, и они до сих пор лежат у меня в ящике комода. Я все надеялась, что сошью себе черное шелковое платье, для которого использую эти детали, но так и не сшила. Еще там было пальто из белой шерсти, теплого белого цвета, на подкладке из белого шелкового полотна, очень красивое. Красивый силуэт, интересные детали, а сидело оно на мне так, будто бы дизайнер в порыве вдохновения создал его специально для меня. Но я, опять же, не об этом.

У Марьи Васильевны была дочь, капризная барышня, недовольная своим положением и происхождением. Маму свою она презирала за то, что та всего лишь портниха, а папу вероятно за то, что он не мачо. Ко мне же она относилась в некоторым уважением, из-за шмоток. На мое белое пальто она прямо-таки молилась как дикарь на какой-нибудь тотем. А вот ее папа, Владимир Аркадьевич, муж Марии Васильевны, был очень интересный человек. Работал он в ВЦСПС (Всесоюзный Центральный совет профессиональных союзов). Это была очень могущественная организация, и очень богатая. Все работающие люди в нашей стране, все до одного, были членами профсоюза и платили профвзносы. ВЦСПС владела огромным имуществом, ему принадлежали все санатории, дома отдыха, пансионаты, пионерские лагеря, дома культуры и много чего еще. Владимир Аркадьевич не то чтобы был в ВЦСПС главным начальником, но все же занимал какой-то пост. Это был человек среднего роста, худощавый, изящный, и то, что называется «человек без возраста». Ему можно было дать и 35 и 55 лет. Я думаю, ему было слегка за 50. Держался он очень скромно, подчеркнуто скромно, даже несколько униженно, и эту униженность обыгрывал, косил под Акакия Акакиевича. Он явно был из бывших, не рабоче-крестьянского происхождения, и, верно, в свое время из-за этого хлебнул лиха, и теперь под личиной скромности свое непролетарское происхождение пытался скрыть. И я сперва было подумала, что он может быть и впрямь потомок какого-нибудь Акакия Башмачкина, титулярного советника, но это как-то не получалось. В коридорчике стояло старенькое фортепиано, и он на нем недурно играл, а титулярные советники сфынвей музыке не учили. Владимир Аркадиевич и сочинял музыку. Сыграл мне как-то вальс собственого сочинения, очень миленький, хотя от прочих вальсов его трудно было отличить. Был немного похож на вальс Грибоедова, вы все его слышали, тот тоже не слишком оригинальный. Еще Владимир Аркадиевич писал стихи. Мне он написал стихотворение в духе Северянина. К сожалению, я помню только первые строчки
... любуюсь я мечтательной шатенкой,
ах Лина, Линочка, сама-то вы мечта …

Дальше забыла, но тогда я листочек со стихотворением принесла в университет, и всем ребятам стихи понравились, хотя они и обозвали их «северянинщиной». Еще, вернувшись из дома отдыха, он привез отпускные стихи, я из них помню только обрывки
бесконечное поле ромашки,
и счастливый прилив голосов,
парусами платки и рубашки
проплывают к причалам кустов.

Курсивом я выделила, возможно, мои слова, может быть эпитеты автора были другие. Вы может быть поняли из этого отрывка, что стихи какие-то очень летние, в каждом слове, в каждай запятой лето и отдых.

Я собственно начала писать этот «Осколок» только для того, чтобы рассказать о Владимире Аркадьевиче, но как-то не очень получается. Как актеру трудно создать образ героя, если в пьесе нет сюжета, событий, в которых бы герой проявился, так и мне трудно описать человека, событий жизни которого я совершенно не знаю, и в наших отношениях не было сюжета. Мы с ним только разговаривали, да и разговаривали о том о сем, обо всем и ни о чем, я даже тему разговоров толком не припомню. Но разговаривать с ним было интересно и прятно. И мне казалось, что разговоры со мной для него отдых. Я думаю не много было людей, общаясь с которыми он мог никем не прикидываться, а быть собой. Я думаю, на работе близких друзей у него не было. В семье я не помню, чтобы велись какие-то разговоры. Обсуждать хозяйственные, практические вопросы с Владимиром Аркадьевичем было бесполезно, а другие вопросы жену и дочь не интересовали. Вообще в семье он выглядел чужим и в своем доме казался камим-то бездомным, странником. Пианино в проходном коридорчике — это был единственный предмент, к которому он имел отношение. Мне Владимир Аркадьевич нравился, даже отчество его нравилось, такое же как у Стивы Облонского и его сестры Анны в замужестве Карениной. И весь он был из 19-го века, а это и мое время, я всю жизнь живу в ностальгии по этому моему времени. Понятно, что между нами сразу же возникло взаимопонимание, я испытывала к нему симпатию и жалость. Но Владимир Аркадьевич не выглядел человеком, страдающим от одиночества, и вообще страдающим, грустным или унылым. Он всегда был в хорошем расположении духа, или казался таким, и ко всем был дружественно расположен. Похоже он считал, что если в этой жизни кто в чем и виноват, то это он сам, а все остальные — прекрасные люди.

Я общалась в Владимиром Аркадиевичем недолго, и вот, как оказалось, запомнила на всю жизнь.


Боюсь, портрет написать не удалось, разве что штрихи к портрету. Но, может быть, по этим штрихам все-таки что-то поймете.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 20 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →