Энгелина Борисовна Тареева (tareeva) wrote,
Энгелина Борисовна Тареева
tareeva

Categories:

Ответ на комментарий salmin26, продолжение.

Уважаемый  salmin26!

Вы назвали советскую литературу «чахлой». Забавно, что Вы выбрали именно это словечко. Это Бабель чахлая литература? Да там буйство жизни и буйство силы. Или Пильняк, а может быть Маяковский особенно чахлый? Нет, это был ослепительный взрыв, фейерверк, и глаза всего мира были к нему прикованы. Советский авангард возглавил тогда мировой авангард, Москва была театральной Меккой.  Это было время бурного новаторства и в области формы и в области содержания. Новые герои, новые темы, новые формы. Серафимович написал роман, в котором не было героя-личности, героем была маска. Тогда считали, что народ – творец истории, а роль личности незначительна. Вот он и написал такой роман, и этот эксперимент мне кажется интересным. Чахлая? Мой друг сказал про Всеволода Вишневского, посмотрев  в театре  Таирова «Оптимистическую трагедию» - «Он талантлив как бык». Вроде бы странное высказывание, быки пьес не пишут, но я его поняла. Есть там некая прямо-таки животная витальность.

А мне, напротив, сегодняшняя литература кажется худосочной, малокровной, кисло-сладкой и тепловатенькой. А Шишкин это вообще мертвечина. Я думаю, его популярность именно этим и объясняется. Мертвечина нынче в моде и не только в литературе, но это отдельный разговор. «О, знал бы я, что так бывает,/ Когда пускался на дебют,/Что строчки с кровью - убивают,/Нахлынут горлом и убьют!» - это к большинству писателей из Вашего списка не относится.  «И здесь кончается искусство  и дышат почва и судьба….» - тоже не про них. И «Мы не врачи, мы – боль»  - не про них. Там нет ни крови, ни почвы, ни судьбы, ни боли за человека. Если даже произведение называется «Кровь и почва», это все больше игра - игра в жизнь, игра в литературу.  А, между тем, лик жизни становится все более грозным, и реакция писателя должна быть  соответствующей.

Вы сами пишите, что мы находимся на пороге «бронзового века» русской литературы. Значит, и Вы наблюдаете движение по нисходящей. Был «золотой век», потом «серебряный», а теперь «бронзовый». Вероятно, следующий будет глиняный, а затем дерьмовый.

Вы пишите, что сейчас писателей больше, чем их было в советское время. Возможно. Но это ничего не говорит об уровне литературы, о ее качестве и богатстве. В мое время любили рассказывать, как руководитель Тульского областного отделения Союза советских писателей, открывая собрание этого отделения, сказал: «Товарищи, посмотрите как нас много! А раньше, на всю Тульскую губернию был один писатель». Этот писатель был один на всю Тульскую губернию, на всю Россию и на весь мир.

Я просто хочу сказать, что количественный показатель в литературе не работает.  Я думаю в том,  что писателей стало очень много, и таится опасность  для литературы. Сейчас,  благодаря интернету,  каждый может стать писателем, и становится им.   Роль  интернета в нашей жизни  невозможно переоценить.  Раньше каждый общался с узким кругом друзей и знакомых, у кого-то их было больше, у кого-то меньше, но это всегда был ограниченный круг. Теперь  человек выходит в Интернет, а там  -  все  человечество.  Все пишут. И каждый находит своих читателей.  Образуются небольшие сообщества, почти  самодостаточные.  Общение в этих сообществах отчасти выполняет ту функцию,  которую прежде выполняла литература.  Потребность в литературе снижается.

Я могла бы сказать: «Посмотрим, кто доживет до конца 21-го века, мои любимые писатели или Ваши», но я так не скажу, потому что думаю, что до конца 21-го века не доживет никто. Век литературы закончен.
Вы пишете, что постмодернизм  это переосмысление литературы 19 – начала 20 века и даже новый этап развития. Мне с этим трудно согласиться. Когда в спектакле Римаса Туминаса Татьяна Ларина приходит в сад, волоча за собой кровать, и во время монолога Онегина залезает под эту кровать, а потом, желая ответить Онегину, пытается вылезти из-под кровати и сильно ударяется головой о кровать, - это переосмысление? Возможно, но результат этого переосмысления до меня как-то не дошел. Или в спектакле «Маскарад» по пьесе Лермонтова в том же Вахтанговском театре. Гости на балу танцуют на коньках под снегом, и текст Лермонтова выкрикивают лежа на снегу и дрыгая ногами в коньках. А Борис Бланк так переосмыслил «Трех сестер» Чехова. Ольга, старшая сестра, директриса гимназии, спит с гимназистом, а это преступление, растление малолетних. Ирина, младшая сестра, влюблена в Машу гомосексуальной любовью. И это к тому же инцест, потому что Маша не только женщина, но еще и родная сестра. Соленый влюблен в Тузенбаха такой же любовью и убивает барона, потому что тот не отвечает ему взаимностью. Няня, которую сестры у Чехова очень любят, у Бориса Бланка – сводня, которая сводит Ольгу с ее гимназистом. И т.д. и т.п., всего не перескажешь. Не могу сказать, что произведение Бориса Бланка мне было вовсе не интересно, но Антона Павловича жалко. Если для того, чтобы переосмыслить, нужно перевернуть его вверх ногами и снять штаны, обнажив срамные места, то все-таки следовало бы спросить у него согласия на такие действия. Да и срамные места не его, а Бориса Бланка. Чехов был такой интеллигентный человек и вот поди ж ты, переосмыслили…

Турецкий режиссер Нури Бильге Джейлан всю жизнь экранизирует Чехова. Но он не постмодернист, и поэтому он его не переосмысляет, а просто осмысляет. За последний фильм «Зимняя спячка» он даже получил на Каннском фестивале «Золотую пальмовую ветвь» в прошлом году. Он ищет в Чехове вечное и общечеловеческое, ему кажется, что Чехов писал про сегодняшнюю Турцию, и по его фильмам так и получается. Нури Бильге Джейлан мой любимый режиссер. Его фильм «Однажды в Анатолии» мне нравится даже больше, чем награжденная Золотой пальмовой ветвью «Зимняя спячка». Когда я смотрю его фильмы – у меня ком в горле, я даже не знаю от чего. Оттого ли, что Чехов оказался таким огромным общечеловеческим  писателем или от острого щемящего чувства близости ко всем людям, родства со всеми, от сознания, что все люди братья. 

Что же касается постмодернизма, как «нового этапа развития», то этого я вообще не могу понять. В свое время футуристы призывали сбросить Пушкина, Толстого, Достоевского с парохода современности, но это был просто эпатирующий лозунг. К Пушкину, Толстому, Достоевскому они не прикоснулись. Они  просто предложили свою альтернативу. Авангардисты создали свое, новое искусство. Действительно совсем новое, но столь же великое и прекрасное, как искусство их предшественников, и сами в свою очередь стали классиками. Постмодернисты же не создали ничего своего, нового, решительно ничего.  Они только любят устраивать  дикарские пляски на костях священных коров  мировой  культуры.  Они влезают внутрь классических произведений для того, чтобы их спародировать, осмеять, обписать и обкакать, уничтожить.

Они разочаровались в мировой гуманистической культуре, и их даже можно понять. Действительно, тысячелетия развития, сотни великих имен, тысячи гениальных творений, а воз и ныне там. Люди по-прежнему ненавидят и уничтожают друг друга, ведут войны. Постмодернисты делают пером то, что ИГИЛ делает пушками. Только мне не кажется, что если уничтожить мировую культуру, если вытоптать поляну, то станет лучше. Мне кажется, напротив, нужно ее по-прежнему беречь и сохранять, потому что без нее тьма еще больше сгустится, и останется только встать на четвереньки и грызть друг друга зубами. Мировая гуманистическая культура – это свет. Она не осветила всю землю, но все же тьма не поглотила ее.

Я когда-то читала научно-фантастический рассказ, не помню названия и не помню автора, возможно, это даже Рэй Брэдбери. В этом рассказе некие ворота и к ним стоит очередь. В очереди стоит с отцом и мальчик, герой рассказа. Эти ворота – ворота в будущее. Рядом с воротами стоит картина, кажется «Мадонна» Рафаэля. Каждый, кто хочет пройти в ворота, должен плюнуть на эту картину. Это условие для пропуска в будущее. Постмодернисты на картину плюнули, даже харкнули, но как-то не хочется думать, что им принадлежит будущее. Если это так, я рада, что в него не попаду.

Возможно,  что я не справедлива к современным писателям, но я и не обязана быть справедливой, я не Господь Бог.  Наверное, некоторая  «историческая ограниченность»  тоже имеет место,  как ей не быть.  Когда я была  девочкой,  и даже подростком, взрослые, которые меня окружали,  под влиянием которых я сформировалась,  сами стали взрослыми и сформировались до  революции. Это были совсем другие люди. И я считаю себя отчасти человеком 19 века.

Уважаемый  salmin26, я рада, что вы написали ваш комментарий, мне лестно, что вы заходите в наш ЖЖ, но этот разговор для меня и для вас имеет разное значение. Для вас это просто досужий разговор, можно поговорить, можно не поговорить, а для меня это разговор на острие ножа, на краю жизни и смерти. Я надеюсь, что этот разговор продолжится. Для меня сейчас самое важное – понять ваше поколение. Мне это необходимо. Я ухожу и мне нужно знать, что будет после меня.  Кто-то из известных людей сказал: "После меня хоть потоп". Я этого не понимаю. Мне хотелось бы верить, что после меня наступит всеобщее счастье в жизни и в литературе. Если бы я могла в это поверить, то ушла бы спокойно.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 6 comments