?

Log in

No account? Create an account

tareeva


Интеллигентская штучка

до конца своих дней


Previous Entry Поделиться Next Entry
Старость – это Рим. Продолжение
tareeva
Кому ж из нас под старость день Лицея
Торжествовать придется одному?
Несчастный друг! средь новых поколений
Докучный гость и лишний, и чужой,
Он вспомнит нас и дни соединений,
Закрыв глаза дрожащею рукой...
А.С. Пушкин

Дороги френды!

По правде сказать, все ваши поздравления с днем рождения Юра мне прочел уже после того, как мы поставили последний пост. Спасибо за поздравления, очень тронута. Давно мне никто не говорил хороших слов. Особенно интересно и важно то, что вы написали о ЖЖ, о постах. С тех пор как я не пишу сама, а диктую, у меня об этом смутное представление. Я человек пишущий. Я привыкла думать, водя пером по бумаге, как будто перо и есть мыслящий элемент. Когда передо мной нет чистого листа бумаги, а в руке ручки, мне никакие мысли в голову не приходят. И я привыкла работать в уединении, в тишине, присутствие другого человека создает помехи, которые мешают мне расслышать собственные мысли. А теперь я диктую другому человеку. Его присутствие влияет на меня, и я не очень знаю, что мы написали, а чего мы не написали. И когда мне прочитывают написанный текст, то со слуха я как-то не очень воспринимаю.

Есть люди, которые предпочитают диктовать. Черчилль ничего не писал сам, он всё диктовал, даже любовные письма. И если ему ночью в голову приходила мысль, которую непременно нужно было записать, чтобы не забыть, то он вызывал секретаря. И она прибегала ночью, она жила тут же в замке, и я думаю, она не сердилась на то, что ее разбудили, а напротив ей было приятно, что обожаемый сэр Уинстон нуждался в ней круглые сутки. А я не похожа на Черчилля. И продиктовав текст, я мучаюсь сомнениями, написано ли то, что я хотела, или не совсем то, или совсем не то. И некоторые комментарии подтверждают эти мои опасения. Вроде бы это комментарии к моему тексту, но они совсем о другом. Значит, из моего текста можно вычитать то, что я в него не вкладывала.


Ваши поздравления меня несколько успокоили. Всё-таки кому-то удается меня правильно понять. Это к вопросу о старости. С возрастом у меня ухудшилось зрения, из-за этого я утратила возможность писать самостоятельно, и это роковым образом отразилось на качестве текстов.

Шестилетняя история нашего блога – это история старения. Первые два года наш блог был очень популярен. Первый мой пост «Пятерочка» с моего разрешения включили в сборник рассказов «Добрые рассказы» (не помню, каким издательством он был издан). «Злачные места Москвы…» перепечатало «Русское наследие». И я попала в какой-то загадочный список лидеров общественного мнения, и меня стали приглашать на все премьеры. Я побывала только на двух. Мне не нравятся гламурные тусовки, обильные фуршеты и пр. В рейтинге популярности блогов ЖЖ мы были в первой сотне, где-то между Каспаровым и Жириновским. Впереди них, или между ними, или сразу позади. Теперь меня почти никуда не приглашают. А в рейтинге – мы где-то в середине первой тысячи. Считается, что первая тысяча – это тоже хорошо. Но всё же не то же, что первая сотня. Очевидно, что я стала писать хуже. Рейтинг и количество читателей меня не волнуют. Когда я преподавала в школе, передо мной сидел класс, 32 человека, и у меня не было желания, чтобы эта аудитория увеличилась. Напротив, я думала, что если бы их было 17, то работать мне было бы легче и интереснее. Так что дело не в рейтинге и не в количестве читателей, а в том, что очевидно я хуже пишу.

Но я хотела не об этом. Я сперва не предполагала развивать печальную тему старости, но потом поняла, что я написала не всё и не написала главного. Я родилась совсем в другом мире, не в другой стране, а именно в другом мире. Меня окружали вещи, которые теперь полностью вышли из употребления, а тогда они были в каждом доме, и были совершенно необходимыми. Другой материальный мир. И звуки были другие. Я когда-то хотела написать такой пост - «Мелодия моего детства». Я его не написала, но скажу об этих мелодиях сейчас. Я родилась и провела первые три года жизни в Днепропетровске. Тогда он еще назывался Екатеринослав. Днепропетровск – южный город. И большую часть года там окна открыты настежь. Наши окна выходили в большой тенистый двор. Я просыпалась утром, потому что меня будил глубокий бас. Он пел: «Голля-голля-голля…» Уголья. Это был угольщик. Он продавал древесный уголь для утюгов. После него свою песню заводил тенор: «Точи-и-и-ть ножи-ножницы! Точи-и-ить ножи-ножницы! Точи-и-ичть ножи-ножницы!» Очень высокий тенор. Звук «и» в слове точить – это был взвизг. Потом баритоном пел лудильщик: «Паять-починять вёдра-каструуули!» Приходил старьевщик. Мы его называли старовещник. Его ария состояла из одного слова. Он его повторял трижды, потом делал маленькую паузу и потом опять повторял трижды: «Старывещи, старывещи, старывещи… Старывещи, старывещи, старывещи…» К нему сбегались дети, несли ему всякие тряпки, он взамен давал китайские бумажные мячики на резиночке и чертиков. Это трубочка, в которую дуют, раздается писк и на другом конце трубочки раздувается шарик, на котором чертик нарисован. Номер молочниц был не вокальный, а музыкальный. Они молчали, но громко звенели бидонами. Хозяйки выходили на этот звон и покупали у них молоко. Помню, еще стекольщик приходил. Но его песенку я вспомнить не могу. Приходил шарманщик. Его шарманка всегда играла одно и тоже: «Трансвааль, Трансвааль, страна моя, ты вся горишь в огне…» Русские почему-то очень близко к сердцу принимали англо-бурскую войну и всей душой были на стороне буров. В песне звучала настоящая, искренняя боль. Когда Советский Союз распался, и на окраинах начались вооруженные конфликты, я вспомнила эту песню. И пела: «Трансвааль, Трансвааль, страна моя, ты вся горишь в огне…» И испытывала острую боль до слез. Ну вот я описала ежеутренний концерт.

Звуко-шумовой фон города тоже тогда был совсем другим. Теперь это шум машин. А в Днепропетровске машин не было или их было очень мало, так, что мы их не видели и не слышали. Все грузы, необходимые городу, доставлялись на лошадях. Стук копыт лошадей о булыжную мостовую – это и был шумовой фон города. Пушкин его описал: «Как будто грома грохотанье – тяжело-звонкое скаканье по потрясенной мостовой». У нас это было не скаканье, а медленный гром. Копыта из булыжников мостовой высекали искры, и в темноте они были хорошо видны. Пассажирский транспорт тоже был конный – пролетки и коляски извозчиков. Копыта извозчичьих лошадей издавали другой звук. Это было звонкое сухое цоканье. Больше всего похожее на звук кастаньет. Очень приятный звук, под него приятно было засыпать. В наш двор въезжали тяжелые телеги, в него выходили двери складов. И пока телеги разгружали, на морду лошадям вешали мешки с овсом. Звук, с каким лошади жевали овес, - это был очень приятный звук, даже родной. Очевидно, он будил какую-то генетическую память. Когда мне было четыре года, мы из Днепропетровска переехали в Москву. Но и в Москве основным шумовым фоном города было цоканье копыт. Мы жили на Крымской площади, под окнами грохотали трамваи, но они не заглушали цоканье копыт. К тому же ночью трамваев не было.

Москва, когда мы туда приехали, освещалась газовыми фонарями. Впрочем, я об этом уже рассказывала. Рассказывала я и о фонарщике. Но все же повторюсь. Каждый вечер, когда сумерки сгущались, я взбиралась на подоконник, и, прижавшись лбом и носом к стеклу, ждала фонарщика. И он приходил – высокий, в длинном черном плаще. Рука, в которой он держал какой-то жезл, отделялась от плаща, он подносил жезл к фонарю, и там возникал маленький свет. Потом он также прикасался ко второму фонарю, а когда он прикасался к третьему, то в первом фонаре свет уже был очень ярким. Конечно же я считала, что этот фонарщик – волшебник. И что он прикасается к фонарям волшебной палочкой.

Неотъемлемой частью городского пейзажа были пожилые женщины, которые на каждом углу торговали семечками. Перед женщинами стояли корзинки с семечками и два стакана – большой и маленький. Все покупали семечки, «лузгали» их на ходу, и тротуар был засыпан шелухой (впрочем, это больше относится к Днепропетровску).

Еще одна исчезнувшая часть городского ландшафта – керосиновые лавки на каждом углу и идущие по тротуару люди с бидонами керосина.

Можно бесконечно говорить о предметах и явлениях, которые исчезли из жизни, так что я, пожалуй, на этом остановлюсь. Хотя нельзя не вспомнить о примусах и керосинках и иголках для прочистки примуса. Вот был забавный предмет. Еще совсем недавно мы жили без холодильников, и в магазине покупали еды столько, сколько можно съесть за один раз. И обед готовили на один день. А это уже совсем другой образ жизни.
И еще хочу сказать об одежде. Вообще все товары потребления, которые тогда производили, были очень прочными и долговечными, рассчитанными на годы службы. Это относится и к одежде. Пальто и шубы передавались из поколения в поколение. И с платьями было то же. Когда платье в каких-то местах изнашивалось или просто надоедало, его перешивали детям. А когда дети вырастали - маленьким детям. Моя няня свои платья, они казались мне очень красивыми, перешивала на меня. И ткани выдерживали все эти перешивки, перелицовки и очень длительную носку. Вчера я открыла старый чемодан, и увидела там платье, в котором я познакомилась с Игорем Тареевым. Понятно, почему я его храню. Это платье из черного крепдешина в белый горошек. И эта ткань, мне кажется, была первой послевоенной тканью для широкого потребления. В войну все фабрики работали на армию. Мы с мамой купили этого крепдешина очень много. Нашили себе платьев, юбок и блузок. Ткань была выпущена в 46 году, сшила я это платье в 50-м, а познакомилась с моим будущим мужем в 51-м. Я носила это платье все свои студенческие годы. Правда, оно было у меня не единственное. А потом еще много лет после окончания института. Я перестала его носить, когда мне показалось, что его фасон с рукавами-крылышками и множеством замысловатых рюшей уже не соответствует моему возрасту. Но оно и сейчас целехонько. Если его постирать, чтобы освежить, и погладить, оно будет как новенькое. Я хочу сказать, что это долговечность окружающих вещей она как-то способствовала преемственности, связи поколений, связи времен. Человек, который носит дедушкино пальто или прабабушкину шаль, чувствует себя иначе, чем человек, одетый во все новое, которое он не только не собирается передать своим детям, но и сам не собирается долго носить. Немного поносит и выбросит, и купит новое. Эта одноразовость всего и вся, мне кажется, способствует процессу, который я замечаю: человек вылетает из истории, как пробка из бутылки, и барахтается как в невесомости, не находя на что опереться.

Всё, что я написала выше, это о вещах, о быте, а о главном, о людях, я здесь написать не успела, поэтому продолжение следует.
Метки:


  • 1
Сколько воспоминаний вы разбудили своим постом во мне! Я жила в совершенно в другом мире, потому читаю и живо представляю, что там было в вашем детстве, в ваших местах проживания.
А про вещи и качество их исполнения вы совершенно правы, у меня до сих пор есть кусочки материала маминого платья, а как она, материя, называлиась - крепжоржет, крепсатин, панбархат, от одних название голова кружится, представляю их на ощупь.

  • 1