В послевоенном Киеве. Продолжение.


Когда я вернулась в Киев в ноябре 1944 года, общее настроение в городе было какое-то благостное, более подходящего слова я не могу найти. Фронт был уже далеко, даже артиллерийской канонады уже не было слышно. Город не бомбили ни немцы, ни наши, и все наслаждались покоем, чувством безопасности. Это чувство было непривычным, и настроение у всех было хорошее. А в хорошем настроении человек становится добрым, чутким, способным к сопереживанию. Эту доброту и чуткость окружающих, даже почти незнакомых людей, я всё время чувствовала. Я в прошлом посте написала, что, приехав в Киев, оказалась без жилья, без прописки и, значит, без продуктовых карточек. Я надеялась, что я всё это получу, если хорошо сдам вступительные экзамены, и меня примут в политехнический институт. Но до этого оставалась ещё пара месяцев, и непонятно было, как это время прожить и выжить. Меня пригласила к себе пожить наша бывшая дворничиха, об этой романтической паре, дворнике и его жене, я подробно рассказывала, когда вспоминала период после ареста моего отца. Когда папу арестовали, нас «уплотнили». Из трёх комнат нашей квартиры нам оставили самую маленькую, 9 квадратных метров. В ней мы жили вчетвером, мама, мы с Феликсом и наша бывшая домработница Мотя. В нашу бывшую детскую вселили дворника Павла с женой, а самую большую комнату семью директора вагона-ресторана, директора, его жену и их сына, ровесника Феликса.
Collapse )

В послевоенном Киеве


В прошлых постах мы поговорили о статье Путина «Об историческом единстве русских и украинцев», о статье Явлинского «Об историческом будущем России и Украины», которая стала ответом на статью Путина. Вы, дорогие читатели, написали много комментариев на эту тему, и комментарии мы тоже обсудили. Таким образом, политической злобе дня мы отдали дань, и я с чистой совестью могу вернуться к воспоминаниям.

Я приехала в Киев в середине ноября 1944 года. Война ещё продолжалась, но Киев уже был в глубоком тылу. Я встретилась со своими соседями, жильцами нашего дома, которые не эвакуировались, пережили оккупацию. Меня все встретили очень хорошо и приглашали к себе пожить. Мне казалось, что они ожидали, что к тем, кто был в оккупации, отнесутся с подозрением, и дружба с вернувшимися из эвакуации евреями им зачтётся. Что касается подозрений, то они не ошиблись. В анкетах появилась графа «Жил ли на оккупированной территории», и те, кто положительно ответил на этот вопрос, оказывались в особом положении. Те, кто жил в оккупации, где-то работали, иначе как бы они выжили. И получалось, что они работали на немцев. Это типичная сталинская политика. Сталин прозевал начало войны, потому что доверял Гитлеру. Из-за этого «фактора внезапности», который был внезапным только для самого Сталина, целые армии оказались в окружении, тысячи бойцов попали в плен, а потом их же обвинили в предательстве, не надо было в плен сдаваться. То же было и с мирным населением.
Collapse )

Ответы на комментарии к последним постам


Когда я в понедельник, 12 июля, отвечала на комментарии к посту «Реплика», то комментариев было 17, и авторы практически всех комментариев плохо отзывались о Явлинском. А в последующие дни появилось ещё 6 комментариев, выражающих другое отношение к Явлинскому. Эти комментарии меня порадовали тем, что их авторы правильно понимают и позицию Явлинского, и его роль в общественной жизни России.

Я неодобрительно отозвалась об Ирине Воробьёвой, а читательница elena_sheo мне возразила. Уважаемая elena_sheo, я заметила, что среди слушателей «Эха Москвы» у Ирины Воробьёвой много поклонников. Вот поклонников много, а возразили мне только вы, и это очень благородно с вашей стороны. Что же касается поисковой деятельности Ирины Воробьёвой, то деятельность такого рода всегда обоюдовыгодна, причём неизвестно, кому она полезнее, тем, кто является объектом такой благотворительности, или тем, кто ею занимается. Недавно на том же «Эхе Москвы» был какой-то металлург, не помню его фамилии, большой начальник, владелец фирмы. Он помогает детским домам и, кажется, ещё что-то делает для детей, много с ними возится. Он прямо сказал, что эта его деятельность приносит пользу его бизнесу. Когда его спросили, какая может быть польза металлургическому бизнесу от помощи детям, он объяснил, что в наше время человеку трудно обратить на себя внимание, а это очень нужно. А благодаря помощи детям он сразу оказался в центре внимания. Информация о добрых делах – это самый мощный пиар, какой только можно себе представить. Бывает и иначе… Великий футболист Пеле, вы все его хорошо знаете, деньги, которые приносил ему футбол, тратил на благотворительность. Когда журналист попросил его рассказать об этом, у Пеле сделалось испуганное лицо, и он сказал: «Что вы, что вы?! Об этом нельзя рассказывать». Вот футболист Пеле это понимал. А наши вроде бы интеллигентные люди этого не понимают, пиарятся вовсю.
Collapse )

Вокруг Украины



Всё, что касается Украины, связано с Украиной, для меня важно чрезвычайно. Я украинка по месту рождения, я родилась в Днепропетровске, и украинский – это мой второй родной язык. Я прожила на Украине первые 35 лет моей жизни с небольшими перерывами на два года учёбы моих родителей в Москве и на эвакуацию. В 30 лет я вышла замуж за москвича и вроде бы стала москвичкой, но мой дом был в Станиславе (теперь это Ивано-Франковск). Там жила моя мама, и у неё жила моя дочь, потому что в Москве у нас с Игорем не было квартиры, где мог бы жить ребёнок, впрочем, вы всё это хорошо знаете. Только в 1960 году мама обменяла свой домик с садиком в Станиславе на комнату в коммуналке в Москве, правда, комнату большую и очень хорошую, к тому же расположенную на опушке леса. Украинскую литературу я знаю так же, как русскую, и украинские стихи могу читать наизусть часами. Не скажу, что я знаю наизусть всего «Кобзаря» Тараса Шевченко, но больше половины знаю точно. Леся Украинка – мой любимый поэт, она у меня на втором месте после Пушкина. Если бы она писала по-английски, то была бы так же известна, как Байрон. Если бы она писала по-русски, то Россия знала бы её так же, как знает Пушкина. Но она писала по-украински, и поэтому её знают только украинцы, а их немного. Перевести её на русский язык невозможно, она непереводима. Лучшие советские поэты пытались её переводить, но их переводы только бледная тень оригинала. Вообще у меня на стеллаже много книг на украинском языке, даже Анатоль Франс и Скотт Фицджеральд у меня на украинском. Перевод Скотта Фицджеральда на украинский язык появился раньше, чем перевод на русский. Я купила его роман «Ночь нежна» (на украинском языке он называется «Нiч лагiдна»), когда в России такого писателя вообще не знали. Что же касается Анатоля Франса, то я только тогда поняла, какой он великий писатель, когда прочла «Преступление Сильвестра Боннара, члена академии» на украинском языке. Перевод изумительный.
Collapse )

Ответы на комментарии к посту «Реплика»


Вы знаете, я не собиралась писать пост «Реплика». Я вообще сейчас пишу воспоминания о послевоенном Киеве. Но то, что произошло на «Эхе Москвы», то, как вели себя эховцы, когда у них в студии был Явлинский, так меня возмутило и разозлило, что я бросила недописанный послевоенный Киев и написала «Реплику». У нас сейчас в понедельник, 12 числа, 17 комментариев. В одном из комментариев сказано, что мой пост очень искренний, и что раз мне захотелось это написать, то я правильно сделала, что написала. Это комментарий, лояльный по отношению ко мне. А вот комментариев, хотя бы лояльных по отношению к Явлинскому, мне кажется, нет ни одного. Все ругают Явлинского. Я двадцать с лишним лет член «Яблока», а до вступления в партию какое-то время была её сторонником. Я много лет была членом регионального совета, руководящего органа московского «Яблока». Я была членом комиссии по партстроительству, а потом её сопредседателем и председателем. Про «Яблоко» и про Явлинского я всё знаю изнутри. Но тому, что я об этом написала, мои читатели почему-то не поверили, не согласились ни с одним словом. Вот интересно, почему? Либо вы считаете меня такой круглой дурой, которая, участвуя в чём-то, не способна разобраться, в чём именно она участвует, или вы считаете, что я вас сознательно обманываю, но зачем мне это нужно. Может быть, вы думаете, что мне Явлинский деньги платит, и я за деньги его поддерживаю. Но я знаю, что вы так не думаете. Откуда черпаю информацию о «Яблоке» и о Явлинском я, понятно. А вот откуда вы черпаете информацию, из каких таких источников. Поведение эховцев по отношению к Явлинскому, когда он был у них в студии, я могу охарактеризовать одним словом «Нахальство», причём Нахальство с большой буквы. Но то, что вы, дорогие мои, не владея никакой достоверной информацией, позволяете себе не соглашаться со мной, это тоже Нахальство, и тоже с большой буквы.
Отвечу на некоторые конкретные комментарии.
Collapse )

Ответ Григория Явлинского Алексею Венедиктову

На радиостанции «Эхо Москвы» Явлинский сказал, что сторонникам Навального не нужно голосовать за «Яблоко», потому что Навальный и «Яблоко» - политические и идеологические противники. За это многие Явлинского осудили. Говорят, что Явлинский «брезгует» сторонниками Навального. И что политик должен призывать всех голосовать за его партию, не отказываясь ни от кого. Но Явлинский сказал это не потому, что боится, как бы сторонники Навального не проголосовали за «Яблоко», а для того, чтобы лишний раз сказать о своих идеологических и политических разногласиях с Навальным. Алексея Алексеевича Венедиктова удивило это высказывание Явлинского. Он сказал, что не понимает, о какой такой политике Навального идёт речь. Вроде бы у Навального и политики нет. Ответ Явлинского Венедиктову я помещаю ниже.
Collapse )

Реплика


Не собиралась ни о чём об этом писать, ничего подобного в планах не было, но пишу, потому что, как сказал классик, «не могу молчать». Вчера (в пятницу) Григория Алексеевича Явлинского пригласили на радиостанцию «Эхо Москвы», такое случается нечасто. Явлинский не их герой, их герой Навальный. Разговор, который произошёл на «Эхе», меня удивил, поразил и возмутил так, что меня потом от злости колотило. Разговор был в основном о Навальном. Я думаю, что если бы Явлинского предупредили, что его приглашают для разговора именно о Навальном и ни о чём другом, он, возможно, и не пошёл бы, потому что этот разговор неинтересный. Я бы на его месте точно не пошла, но я не Явлинский.
Сначала хочу, чтобы мы представили себе диспозицию. Хочу охарактеризовать двух персонажей: Явлинского, с которым был разговор, и Навального, который был главной темой разговора. О Явлинском я много писала, хотя меньше, чем нужно и чем хотелось бы. И сейчас я тезисно повторю то, что уже писала.
Collapse )

Как мы жили во время войны. Про маму и Феликса.


В прошлых постах, где я рассказывала о своей жизни в Приуральном, мама и Феликс тоже были. А здесь я хочу рассказать об их жизни после моего отъезда. На маму, как я понимаю, после моего отъезда навалилась тоска. Она плохо переносила разлуку с кем-нибудь из детей. Наш дом ей стал не мил, здесь всё ей напоминало обо мне, а меня не было. Ей тоже захотелось уехать из этого опустевшего дома.

Мама всегда хотела работать в школе, она была прирождённый педагог. Могла бы, кажется, и телеграфный столб чему-нибудь научить. Когда она была в Бурлине, нашем районном центре, зашла в РОНО и спросила, не требуются ли где-нибудь в районе преподаватели химии и математики. Требовались очень. Учителей категорически не хватало, особенно учителей с высшим образованием. Когда я получила аттестат зрелости, мне сразу предложили работу в большой совхозной школе-десятилетке. И мама хотела, чтобы я приняла это предложение. Мне казалось, что мама не торопится возвращаться домой в Киев. С Киевом были связаны ужасные воспоминания о репрессиях 1937 года. А Казахстан был как раз тем местом, куда ссылали тех, кого не расстреляли и не посадили в тюрьму или лагерь. У мамы было ощущение, что в Казахстане мы в безопасности. Она готова была остаться здесь навсегда. Но я предпочла вернуться в Киев, о чём я написала в прошлом посте. Учителя, как я уже сказала, были в Бурлинском районе очень нужны, но когда узнали, что её муж репрессирован, то сказали, что члена семьи врага народа они на работу взять не могут. После моего отъезда мама зашла в среднюю школу на станции Казахстан, куда приехала по колхозным делам. Директор школы очень за неё ухватился, сказал, что пусть она сейчас же напишет заявление, и он зачисляет её на работу прямо с сегодняшнего дня. Мама рассказала ему про репрессированного мужа, но это не произвело на него никакого впечатления. «Ерунда!- сказал он. –Считайте, что вы уже у нас работаете».
Collapse )

Ещё о моей жизни во время войны. Окончание.

Я получила аттестат зрелости, и можно было подумать об институте. А ещё можно было подумать о возвращении домой, Киев уже освободили. С возвращением в Киев дело обстояло непросто, и мне казалось, что власть предержащие специально затрудняют для эвакуированных возвращение домой, не знаю, по какой причине. Для того, чтобы уехать в Киев, нужно было получить из Киева вызов. Вызов должен был прислать кто-то, прописанный в Киеве. Но война оборвала все связи. Если в Киеве в оккупации и оставались какие-то знакомые, то адреса их я не знала. Город бомбили, Крещатик весь был взорван. Я понимала, что никто из знакомых не живёт по старому адресу. Вот я совершенно не помню, каким образом я узнала, что КПИ (Киевский политехнический институт) объявляет набор студентов, и семестр начинается не с сентября, а с января. Я послала в КПИ заявление, что прошу допустить меня к вступительным экзаменам, и копию аттестата. Из политехнического института мне прислали вызов. Текст этого документа был на украинском языке, и в нём было сказано, что я должна иметь с собой чашку, миску и ложку. Председатель сельсовета Баранов, как я уже писала, разрешил мне оставить Приуральный и колхоз и уехать. Не помню, как прощалась с мамой, Феликсом и Ореховнами, я была очень возбуждена, и отъезд вижу, как бы в тумане.
Collapse )

Ещё о моей жизни во время войны. Продолжение-10

Я стараюсь вспомнить о жизни в Приуральном всё-всё, собираю все крохи воспоминаний, не хочу упустить ничего, характерного для той жизни, отличающего её от нашей.

Напишу, как в Приуральном определяли будущий урожай, я однажды была этому свидетелем. За месяц до уборки урожая в колхоз приехал районный агроном, кстати, не тот, что ко мне приставал, а другой, и с председателем колхоза и бригадирами пошёл в поле. Я пошла с ними, мне было интересно. Агроном с площади в несколько квадратных метров настриг колосков, и сделал это в трёх местах. Из колосков он вылущил зёрна, определил их количество и сказал: «Урожай будет 23 центнера с гектара… Я напишу 17 центнеров, вы как считаете?». Председатель и бригадиры закивали, сказали, что, пожалуй, 17 можно написать. Имели в виду, что при уборке часть урожая неизбежно пропадёт. Это в поле растёт 23 центнера, а убранного и обмолоченного зерна будет меньше. Но 17 центнеров будет наверняка, а если получится больше, то колхоз перевыполнит план.

И теперь совсем про другое… В Приуральном по-особому относились к людям с психическими отклонениями, считали их божьими людьми. В селе жил юродивый, его звали Сашко. Он был совсем одинокий, возможно, пришлый, его все любили и хорошо принимали. Он мог войти в любой дом, ему всегда были рады. Кормили его, поили, давали какую-нибудь одежонку, если была, стирали и чинили его одежду. Сашко жил не только в Приуральном, иногда он уходил в Облавку, в другие близлежащие сёла, его всюду хорошо принимали. Однажды в село пришла странница с явными психическими отклонениями. Она вошла в наш двор. Во дворе были Ореховны, мы и кто-то из соседей. Странница внимательно на всех посмотрела, подошла ко мне и заговорила со мной. Прасковья Ореховна потом всем рассказывала: «Она сразу к нашей Линочке подошла… Она нашу Линочку выбрала…». Этот выбор психически больной женщины возвысил меня в глазах односельчан.

Collapse )